Андрей Дай – Столица для поводыря (страница 56)
Едрешкин корень! Если это не намек на обвинения меня в поддержке идей сепаратизма, то я вообще ничего не понимаю. Павлуша Фризель буквально на днях напоминал об очередном ежегодном всеподданнейшем отчете. Что бы этакого там написать, чтобы этот «папа жениха», император Александр Второй, навсегда уверился в моей лояльности?
«…Маман моей госпожи предложила молодым отправиться на юг, к Черному морю. Вы знаете, Герман, как был болен еще недавно молодой муж. Однако же судачат, что вместо южных морей молодожены просятся на восток. А с ними и младшие родственники жениха, тоже часто вас вспоминающие в разговорах. И если это почти невероятное событие все-таки свершится, все они хотели бы застать вас в добром здравии, а не вызванным в душную и пыльную столицу по какому-нибудь пустяку…»
А это я как должен понимать? Цесаревич с Дагмарой решили меня навестить? Еще и братьев Никсы хотят с собой притащить? Что за бестолковый вояж! У меня тут и достопримечательностей-то нет. Не наскальных же человечков на кручах вдоль Томи наследнику престола показывать. И что означает «вызванный в столицу по пустяку»?
«…Дядя тоже очень вас ценит и уже несколько раз в шутку парировал нападки на вас заверением в том, что непременно примет активнейшее участие в вашей судьбе, ежели недоброжелателям удастся все-таки лишить вас вашей уютной норки в глухом лесу…»
А! Вон в чем дело. Кто-то – наверняка или граф Панин, или какой-то из его подпевал – пытается скомпрометировать меня в глазах царя, а великий князь Константин Николаевич грозит оппонентам, что готов назначить опального губернатора на какое-нибудь видное место в столице. Ну надо же такое выдумать, обозвать мой Томск, мою Сибирь, уютной норкой в глухом лесу!
«…Нескладный, но такой милый братик мужа нашей с вами, Герман, госпожи передавал вам заверения в своей дружбе и известия, что был недавно на охоте, где опробовал так милое вам иностранное оружие. Жаловался лишь, что не хватало знаменитых северных собак, о которых вы умеете так ярко рассказывать…»
Вот я дурень!!! Я же царю сибирских лаек обещал! Это, по нынешним нравам, куда лучше толстенного тома всеподданнейшего отчета будет. Собак-то царь непременно заметит!
Еще раз глянул на изображение девушки с удивительными глазами. В этот раз – чтобы попытаться разглядеть в этом в общем-то простом лице, так непохожем на лица записных великосветских красавиц, признаки будущей императрицы. Правительницы если и не всего государства, то двора и сподвижников – точно. За такой короткий срок так хорошо изучить нюансы придворной суеты, свекра и начать понемногу вмешиваться в расстановку сил – это не каждой дано.
«…Вы не перестаете меня удивлять, сударь. Сейчас, слушая рассказы о вас от моей госпожи и ее новых родственников, я стала сомневаться, так ли хорошо мне известен этот господин. – Похоже, авторство только этой части письма и принадлежало собственно Наденьке. И, как я надеялся, не содержало какого-то скрытого смысла. – Поверьте, Герман, я действительно сожалею, что не нашлось времени нам поговорить о том, чем в действительности вы были заняты в Петербурге. Если даже с чужих слов ваша жизнь представляется такой захватывающей и полной удивительных событий, что же могла я услышать прямо из ваших уст?..»
Ха! Я прямо вижу эту картину!
– Что же милая Надежда Ивановна не рассказывает нам, как поживает ее жених? – скучающим тоном спрашивает великая княгиня Мария Федоровна. – Неужто этот отважный господин ничем больше не успел отличиться? Признайтесь, душечка. Он ведь пишет вам о своих делах?
– Мы в некотором роде в ссоре, ваше императорское высочество, – лепечет мадемуазель Якобсон. – И оттого Герман Густавович нечасто радует меня вестями из своей Сибири.
– Да? – разочарованно тянет Дагмара. – Очень жаль, что вы все еще не нашли в себе смелости писать ему первой. Ваш жених – весьма интересный господин. Было бы занимательно узнать о его новых свершениях с ваших, милая, слов.
Вот и вся разгадка этого неожиданно проснувшегося ко мне интереса госпожи Якобсон. Датская принцесса была бы не против узнавать новости не только из моих сообщений и писем ее мужу, но и из, так сказать, неформального источника. А для Наденьки заинтересованность принцессы – как красная тряпка… гм… как новое платье на сопернице. Как это, она что-то разглядела в сибирском затворнике, а я нет?!
«…Я нынче молилась за вас, Герман. Моя госпожа иногда дозволяет мне ездить в Петеркирхе. Она сказала, в вашем положении не помешает заступничество Всевышнего. Молитесь и вы, сударь. И забудем на том нашу небольшую размолвку».
Да я разве против? Тем более что спинным мозгом чувствую: от свадьбы нам с тобой, Наденька, не отвертеться. А значит, и от моей поездки в столицу. Что-то слабо мне верится, что ты, аки жена декабриста, решишься приехать ко мне в тьмутаракань.
А вот с молитвами все сложнее. С туземным пастором у меня нормальный контакт никак наладиться не может. Особенно после того, как я узнал о его как бы приработке в Третьем отделении. Благо в моей сегодняшней Сибири сам черт ногу сломит с религиями. Томск вроде деревня деревней. Все друг друга знают и большинство друг другу родственники. А кого только нет! Об обычных православных я даже не говорю – их, конечно, большинство. Пара сотен лютеран и с полтысячи католиков, но это тоже вполне признаваемые государством, уважаемые религии. Мусульман, особенно татар в Заисточье, тоже полно. И мечеть имеется. А вот дальше начинаются прямо чудеса.
Иудаизм официально не приветствуется. Евреи сильно ограничены в правах. Но тем не менее синагога в городе есть, а из десятка богатейших людей губернской столицы пара – точно евреи.
А вот староверов как бы вовсе не существует. Соответственно и православной, старообрядческого толка, церкви быть не может. Однако Успенский молельный дом есть, а на службы иногда приезжает епископ «Тобольский и всея Сибири» Саватий. И купцов из чалдонов тоже полно, как бы не половина. Живут себе, дела делают и жизни радуются. Время от времени в фонд Гинтару деньги носят. Это Стоцкий таким образом с них денежный штраф по екатерининскому закону «О нарушении религиозных традиций» собирает. А сколько других прочих сект и течений, о том даже моему другу полицмейстеру неведомо. Слышал только о существовании каких-то «каменщиков», «часовщиков», «беспоповцев» и прочих. Так что я, кирху ни разу не посетивший, в этом котле с кипящей кашей попросту потерялся.
И тут, кстати, без слухов не обошлось. Зазвал меня в очередной раз к себе на ужин Иван Дмитриевич Асташев. Я думал, успехами нашего банка станет интересоваться, а он чуть ли не с порога пенять стал, что это я, дескать, староверов привечаю, а с епископом Томским и Семипалатинским Виталием до сих пор повстречаться не удосужился.
– Какие еще старообрядцы, Иван Дмитриевич! Побойтесь Бога! – взмолился я. – У меня к ночи пальцы от пера скрючивает. Дел столько, что разогнуть спину некогда, а вы о ерунде какой-то…
– А это вы, батенька, зря! – Ну как же он похож на Владимира Ильича! Чуточку подстричь, бородку добавить – и на броневик. – Знали бы вы, какие нынче слухи поползли. Болтают, что вы оттого на достройку собора еще томичей не подвигли, что к чалдонам переметнуться хотите. Мальца того помните ли? Сеньку Тыркова, что своими копейками нам плебисцит, прости господи, закончил?
– Ну конечно помню. С ним-то у меня что? Только не говорите, будто молва называет этого мальчишку моим внебрачным сыном…
– Да не удивлюсь, Герман Густавович, – засмеялся миллионер. – Ничуть, знаете ли, не удивлюсь.
– Полно вам! – Я тоже хихикнул. – Как я успел-то? Я в губернии-то едва полтора года как.
– А ведь и верно, сударь, – вдруг стал серьезным Асташев. – А я ведь вас давно уже в приходимцах не числю. Да и прочие сибиряки, верно, тоже.
– Как вы сказали? В ком, Иван Дмитриевич?
– Что ж вы, молодой человек, столько для края нашего сделали, а как мы присланных из столиц никчемных чиновников зовем, и не ведаете? Приходимцами их сибирцы кличут. Это вроде…
– Да я догадался уже, – засмеялся я. – А меня, значит, из их числа уже вычеркнули?
– Как есть, – охотно поддержал мое веселье золотопромышленник. – Оттого и забочусь о вас, что много вы полезного сделали и, даст Господь, еще сделаете. И только глупых домыслов да обвинений в потворстве беспоповцам нам с вами, Герман, не хватает.
– А Сенька-то тут при чем?
– Так и малец этот, и родитель его в Успенский молельный дом по воскресеньям ходят, а не в храм. А на чьи деньги этот самый вертеп выстроен был, вам сказать или сами знаете?
– И на чьи же? На средства прихожан, я полагаю?
– Как без этого. Только выходит, что самыми почтенными прихожанами там известный вам господин Цибульский с супругой числятся. Вот так-то, сударь! А ведь и с Захарием Михайловичем у вас доверительные отношения…
– Ух ты!
– Вот и я о том, Герман Густавович. Вы послушайте совета. Я в Сибири-то всю жизнь прожил. Здесь многое могут понять и простить. Лишь бы человек был хороший. Но если о храмах заботы не проявляете, значит – вы странный и опасный чужак. Вот пока доносы на вас в канцелярию Главного управления не пошли, съездите-ка вы к владыке Виталию да спросите, чем помочь матери-церкви сможете. А заодно справочку другану своему, Захарию Михайловичу, выправите. Вам-то, поди, отказать не посмеют.