Андрей Дай – Поводырь (страница 63)

— А знаешь ли ты, бродяга, — ласково спросил сыщик у рычащего бандита, — кого именно вы убивать-то шли?

— То мне ни к чему знать, szumowiny d'âvolovo[27]. Какой-то kiepski pies[28] — купиец али барига. Не все ли одно?! За живот схизматика Bóg nie bédé oceniac[29].

— Да-а-а? — удивился Варежка. — Так ты даже не знаешь, за покушение на кого в петлю голову сунул? За убийство государева генерала и губернатора — судьи снисхождения не ведают…

— Szef prowincji? — отшатнулся убийца. — Nie oszukali mnie?[30]

— Экий ты, братец, доверчивый. Дружбаны твои, поди, и добычей обижают?

Вот тут пленный враг и разговорился. Выяснилось, что зовут его Анджей Завадский. Сам из мещан Гродненской губернии. Сослан на поселение в Сибирь за участие в грабежах и нападениях на военнослужащих Русской Императорской армии. С места поселения бежал. Прибился к ватаге Караваева. Короче — вел активную работу по самоуничтожению.

Много сведений из варнака удалось вытянуть, касающихся укрытий банды вдоль Сибирского тракта. Ни о каких спрятанных главарем сокровищах Завадский не знал, но именами хозяев выселок, укрывавших добычу, охотно поделился. Так же как и приметами хитрохвостых купцов, не гнушавшихся скупать награбленное.

Но больше всего беглого поляка возмущало, что задаток, полученный покойным Караваевым за мою смерть, достался городской полиции. Опасаясь чего-то, атаман перед выходом на дело делить еще не «заработанные» деньги отказался, а пухлую пачку ассигнаций зачем-то таскал с собой.

Одной безлунной апрельской ночью пять сотен казачков тихонько оцепили исторический район Томска со звучным названием Кирпичи. Потом к месту облавы вызвали «по тревоге» большую часть полицейских и караульную роту. Губернский прокурор, расположившись в четвертом, Болотном, полицейском участке, приготовился к приему многочисленных, хоть и не добровольных, посетителей. Когда все было готово, по сигналу — одинокому удару колокола с Троицкой церкви — кольцо оцепления стало сжиматься.

По данным местного полицейского урядника, в прочесываемый район попало не больше сорока землевладений. Вся операция длилась почти сутки, в течение которых я успел четырежды отлучиться и вернуться обратно. И, естественно, по закону подлости, самые интересные и напряженные эпизоды, также числом четыре, случились именно в тот момент, когда меня рядом не было.

Когда полуголые, в хорошем подпитии, проститутки напали на пятерку осматривающих их «заведение» казаков и пуще кошек расцарапали служивым физиономии — я по просьбе Гинтара проверял ведомости доплат для губернских чиновников. В канцелярии Фонда уже имелось несколько жалоб на бюрократические «фокусы» некоторых моих подопечных, и стоило как-то показать остальным, что этакий «цирк» может обойтись весьма дорого. Решили составить общие списки с указанием сумм и вывесить их в доступном месте для всеобщего обозрения.

Кстати, мой седой прибалт совершил небольшое экономическое чудо. Как я уже говорил, в казне Фонда различных более или менее добровольных пожертвований собралось на сумму чуть меньше ста тысяч рублей ассигнациями. По меркам Томска — огромная сумма, эквивалентная целой улице деревянных усадеб, или трем пароходам, или полугодовому жалованью всех чиновников всех присутственных мест губернии. Сумма, вполне сравнимая с общей казной сибирской столицы и всего на пару десятков тысяч меньшая, чем годовой бюджет самого Томска.

Так вот. Господин Мартинс распределил деньги следующим образом: половина была помещена на счет в Сибирском Общественном банке и предназначалась для оплаты расходов на строительство зданий. Небольшая часть из оставшихся была отложена для первой, майской, выплаты. А остальное роздано в долг под проценты нуждающимся в увеличении оборотных средств купцам и промышленникам. Под залог адекватных долей в их предприятиях. Все документы были оформлены со всей тщательностью, зарегистрированы в магистрате, у окружного судьи и у прокурора. Как-либо оспорить залоги у нечистоплотных дельцов ни за что бы не вышло.

Выплаты процентов по займам должны были совершаться один раз в месяц и только наличными деньгами. И за май капитал Фонда должен был увеличиться на триста рублей. А с учетом приобретенных земельных участков — так и больше. Учитывая, что я полагал нормальным, если первый год моя затея будет действовать в убыток, бывший слуга поступил наиболее эффективно. Так что, заняв время финансовыми отчетами и списками чиновничьего люда, я ничуть не жалел, что пропустил «лицераздирающую» сцену из «бабского бунта».

Ближе к обеду на сакраментальный вопрос одной из досмотровых бригад: «Где они?» — управляющий одного из притонов ткнул пальцем в закрытый люк подвала. Но стоило тяжелой крышке открыться, как из тьмы раздались выстрелы. У откровенно радующихся развлечению казаков был четкий и недвусмысленный приказ: татей брать живыми. Потому палить из ружей в ответ они не стали, а принялись сбрасывать вниз тлеющие связки тряпок и соломы. Когда внизу стало совершенно нечем дышать, лиходеи полезли к свету и чистому воздуху. Где их уже ждали нагайки и крепкие веревки. Красненького среди арестованных не обнаружилось. Но полицейские не переживали — среди «детей подземелья» были не менее колоритные личности.

Рассказывают, что дым поднялся такой, что соседи, решившие, будто начался пожар, побежали к колокольне бить тревогу. Нужно отметить, что полицмейстер прибыл раньше пожарной команды. Был бледен, как снег, и непочтителен. Ругался матом и лез драться. Его можно было понять: ставить барона в известность о намечающейся зачистке, по понятным причинам, никто не стал, а пожары плохо влияли на его карьерные перспективы.

Во время тренировочного возгорания я обедал в ресторации неподалеку от магистрата. Подавали бурятские манты — буузы. Отменная штука, если правильно приготовлены. Рекомендую. Городскому голове Дмитрию Ивановичу Тецкову они понравились гораздо меньше, чем мне, но он воспитывался в староверческой строгости — ему обилие специй показалось непривычным.

Обсуждали проект развития города, мостовые и порт. Тут-то и выяснилось, что после середины лета, когда уровень воды в Томи резко падает, грузовые суда все равно могут дойти только до Черемошников. Это пригород тогдашнего Томска, верстах в четырех-пяти к северу от почтамта. Там «Пароходство Н. Н. Тюфина» базируется. И всем остальным приходится приплачивать хитрому Николаю Наумовичу за дозволение причалить и разгрузиться. Потом уже, мелкосидящими паузками, грузы стаскивались к набережной. И вот если все же построить современный портово-логистический комплекс, то, по мнению Тецкова, хотя бы пару месяцев пароходники станут туда подходить. Хотя бы чтобы не поваживать конкурента.

Я имел свое собственное мнение, но делиться им с городским головой не торопился. Ждал, пока он не предложит долевого участия в строительстве инфраструктуры.

Письма в Министерство путей сообщения касательно гидрографических исследований сибирских речных путей я уже давно отправил. Ответа еще не было, но так быстро я реакции столичных бюрократов и не ждал. Все-таки «толкачом» так и не обзавелся, а без него дело могли рассматривать годами.

Ну да не в этом дело. А в том, что по законам Российской империи для транспортных компаний, использующих разведанные и соответствующим образом размеченные водные пути страны, назначался «водяной сбор». Вовсе не обременительный — четверть копейки с пуда, но платиться он должен был в месте погрузки речного судна. И, естественно, чиновник не станет бегать вдоль всего берега, чтобы получить положенное. Потому и единый порт, со специальным помещением для сбора пошлины, просто обязан будет существовать, когда Обскую речную систему включат в реестр водных путей империи. Хотят того враждующие владельцы пароходов или нет. Иначе за неуплату могут и корабли арестовать…

Тецков мялся и прямо предложить участие в строительстве не спешил. Ну и бог с ним. К осени должен был созреть, а пока, с приближающимся началом навигации, у него и так забот полон рот.

Во время обыска караваевского убежища мы с Кузнецовым обсуждали готовящуюся статью о покушении на меня любимого и последующие за этим действия губернского правления. В том числе — эту самую облаву в Кирпичах. Нужно сказать, новость о стрельбе на «Сибирском подворье» разошлась по городу со скоростью лесного пожара, постепенно обрастая причудливыми слухами. Мои «скауты» — пацанва из приемной — приносили Мише всевозможные варианты. К моему удивлению, большинство томских обывателей не разделяло целей доморощенных террористов. Ничего хорошего или плохого я томичам сделать не успел, но меня все-таки жалели, а неудачливых убийц однозначно прописали в аду.

Самая экзотичная из народных версий, что будто бы покушение — это месть ссыльных поляков, тем не менее оказалась самой живучей. В некоторых питейных заведениях вынужденных переселенцев отказывались обслуживать, а кое-где даже и били. Благо до стрельбы дело не доходило, чего я всерьез опасался. Оружия в городе скопилось немерено. Только на Почтамтской оружейных лавок штук пять имелось в наличии.

В чиновничьей среде тоже полно было господ с польскими фамилиями. И смех и грех, но большая их часть тут же кинулись ко мне на прием с выражениями почтения и пожеланиями скорейшего выздоровления. Логичный подход. А вдруг я слухам поверю и отправлю со злости этих «поляков» в Нарым с остяков по три шкуры ясака собирать? Это, кстати, вовсе не красивый оборот речи. С инородцев севера губернии действительно был назначен такой налог — три шкурки ценного пушного зверя. Или по тридцать белок за одну ценную.