Андрей Дай – Орден для поводыря (страница 29)
К дверям церкви вело двенадцать ступеней. Запомню на всю оставшуюся жизнь! Потому что на каждой из двенадцати сидели по две вполне прилично одетых, но донельзя изможденных тетки с горящими от голода глазами. И подавали им входящие в храм люди не монетки, как обычным нищим, а куски хлеба, пряники или вареные вкрутую яйца. А попрошайки, вместо того чтобы быстрей-быстрей набивать добычей брюхо, степенно благодарили и складывали подаяние в сумки.
– Что это они? – разглядев это чудо, удивился я, когда мир вокруг перестал отплясывать буги-вуги и смог стоять ровно, почти не пошатываясь.
– Так ить, ваше превосходительство, – подхалимски улыбаясь, поторопился пояснить возникший словно из ниоткуда тогульский урядник, – это оне детишкав кормить откладывают. Сами клюнуть по крошечке, а остатное в сумы ховают. Прикажете разогнать?
Я пересчитал ступени.
– Двадцать четыре женщины, – подвел я итог своим наблюдениям. – Откуда они, этакие-то голодные?
– Так ить вестимо откель, ваше превосходительство. Это, ваше превосходительство, с Томскому заводу бабы. Тута верст с сорок до их буит. Вот к святому празднеству и приползли за подаянием.
– А чего же им там у себя не живется, что за сорок-то верст идти пришлось, чтоб милостыню просить?
– Так ить, ваше превосходительство, там-то кто им даст? – Мне показалось, урядник и сам удивился моим расспросам. – Там, почитай, цельное сельцо таких жо голодных. Брошенки оне. Как Томской завод барнаульские начальники бросели, так и маются…
– Как это – бросили?
– Ить, ваше превосходительство, как псю брехливую за вороты выкидывают, так и заводчан бросели. Домницы затушили, струмент собрали и на Гурьевскую увезли. А народишко жо не клещи какие-нито али лопата, скажем. Их, ваше превосходительство, всем сельцом не утащишь. Вот и бросели. Каво в крестьянское сословие приписали, каво так из урочников и оставили. Мастерам было предложено уехать, да оне с миром остаться изволили…
Безсонов потом рассказывал, что я, выслушав объяснения тогульского полицейского, вдруг побелел весь, затрясся, словно от озноба, и будто бы закаменел, замолчал. Только губы кривил, как от страшной боли, и слезы катились из глаз.
Он не знал и, видно, уже никогда не узнает, что вовсе я не молчал. Я орал во все горло, я ругался и угрожал, богохульствовал, рычал и грозил небу кулаками, едва удержавшись от того, чтобы отдать приказ о немедленном аресте всей верхушки горного округа. С последующей казнью через четвертование, конечно.
Вот оно как было на самом деле! А как бы закаменел, так это от того, что так душу болью скрутило, так сжало до черноты в глазах – я и вздохнуть не в силах был, рук поднять. Про слезы – ничего не скажу. Может, и не было их, не помню.
Потом это прошло. Светлый день как-то в один миг потускнел, стал серым и невыразительным. Безрадостным. Беспросветным. Мир сжался до размеров маленькой площади у подножия тех двенадцати ступеней и сидящих на них голодных женщин. Тогда я, осознав, что не смогу помочь этим брошенкам, если немедленно, вот прямо сейчас не перестану болеть, обратился прямо к своему наивысшему начальству:
«Владыко Вседержителю, Врачу душ и телес наших, смиряяй и возносяяй, наказуяй и паки исцеляяй! Раба Твоего Германа немощствующа посети милостию Твоею, простри мышцу Твою, исполнену исцеления и врачбы, и исцели его, возстави от одра и немощи, – выговаривали мои губы оставленные в другом времени слова. – Запрети духу немощи, остави от него всяку язву, всяку болезнь, и еже есть в нем согрешение или беззаконие, ослаби, остави, прости Раба Твоего ради Любви. Ей, Господи, пощади создание Твое во Христе Иисусе Господе нашем, и с ним же благословен еси, и со пресвятым и Благим и Животворящим Духом Твоим. Аминь».
И словно эхо, отозвались где-то в глубине меня последние, на немецком, слова Германа: «Преобрази и укрепи нас Духом Святым, чтобы мы направляли сомневающихся и блуждающих на путь Истины и Добра. Аминь».
В общем, в Михаило-Архангельскую церковь я не пошел. Перекрестился на золоченые кресты на маковках, развернулся и сам забрался в коляску.
– Здесь есть постоялый двор или гостиница? – выплюнул я в лицо равнодушному уряднику. – Женщин туда препроводить, устроить на ночлег и накормить. Да много не давайте, им сейчас много нельзя… Астафий, проследи!
– Сделаю, – нахмурил густые брови сотник.
– Да! И вот еще что! Через час собери этих… лучших людей у меня. Мне есть что им сказать. А сейчас поехали к продовольственным магазинам.
– Слава тебе, Господи! – Прежде чем забраться на облучок, Апанас размашисто перекрестился и поклонился храму. – Вроде как отпустила лихоманка батюшку нашего генерала.
Я хмыкнул. Чувствовал себя на удивление хорошо. То ли молитва подействовала, то ли мне просто надоело болеть.
Приземистые амбары, в которых должны храниться запасы продовольствия на случай неурожая, стихийных бедствий или войны, широкими воротами выходили на главную улицу села. И, что меня просто поразило до глубины души, никак и никем не охранялись.
– Открывайте, – приказал я конвойным казакам. – Посмотрим, на какую помощь могут рассчитывать несчастные томичи.
На железных, густо смазанных дегтем петлях, в которые продевался запирающий брус, замка не было. Так что ничего ломать не понадобилось. Деревяшку аккуратно отставили в сторонку и легко распахнули ухоженные створки.
Амбар был пуст. И второй, и третий – последний. Дощатый пол был тщательно выметен, в помещении еще витал запах пыли и хлеба, но ни одного мешка с мукой или зерном на стеллажах не было.
– Да что, едрешкин корень, за хрень-то здесь творится?!
– А ты чевой-то сюды засунулся-то? Это амбары чай казенныя, и нечаво тут. А то ща как пальну из ружжа-то…
Из густых зарослей черноплодной рябины, словно леший, явился старый, или даже скорее древний, дедка с огромным, выше его, ружьем в руках. «Проспавшие» появление сторожа конвойные мигом выхватили оружие из его рук, а самого подхватили под локотки. Чем, кстати, ничуть бравого охранника не напугали. Он только еще выше задрал куцую бороденку.
– Где продукты, дед?
– А ты кто таков будешь, штоп мне тута загадки загадывать?
– Я? Томский губернатор. А ты-то кто, воин?
– Я-то знамо кто, вашество, – и не подумав даже обозначить поклон, дерзко ответствовал старик. – А тебя вот туточки ране не встречал. – И тут же добавил, как мне почудилось, с надеждой: – Пороть прикажешь?
– С чего бы это? – удивился я. – Ответь на мои вопросы и иди себе с богом.
– Да? – разочаровался магазинный сторож. – Чевой-то, мнится мне, ты начальник не всамделишный. Фрезе вон, Лександр Ермолаич, тот да! Завсегда чуть что – пороть! А горныи стражники-то и рады старацца… А он, генерал, значицца, платок к губам придавит и отвертаивается…
– Че ж он, когда порют, ему не любо? – спросил кто-то из молодых казаков.
– Как же не любо? Любо. В приписных весях непоротых чай уже и нетути.
– Че ж тоды отвертается?
– Глядеть не любит, – ткнул худым узловатым пальцем в небо старый вояка. – Енерал жошь.
– Телесные наказания отменены, – качнул головой я. Горного садиста обсуждать совсем не хотелось. – Где продукты?
– Знамо где, – снова задрал бороденку мой собеседник. – Как маяк тутошний из росписи выписали да на Томскам заводу печи затушили, так и амбары вычистили. Томский пристав, Филев который, сказывать велел, шта на Тоболе неурожай. Туды, знамо, и повезли.
– Твари! Урою! – рыкнул я и тут же взял себя в руки. Вдохнул-выдохнул глубоко и продолжил уже спокойно: – Филев – это который сейчас Барнаульским заводом начальствует?
– Знамо он. Евгений Киприяныч, значицца. Давеча дочу замуш выдал…
– За Матвея Басова, – кивнул я.
Огромная губерния казалась одной большущей деревней, где все были каким-нибудь образом да связаны между собой. Горный инженер Матвей Алексеевич Басов, которого Фрезе отправил на Чую шпионить за мной, оказался зятем последнего управляющего Томского железоделательного завода. Отсюда и интерес этого самого Матвейкиного тестя к аренде завода. Знает, падла, что не весь еще ресурс у мануфактуры исчерпан и что люди мастеровые никуда не денутся. Что они, потомственные металлурги, еще делать-то умеют?
Я достал блокнотик и на самой последней странице записал имя последнего пристава, виновного в неоказании помощи. Поставил рядом маленький крестик – вроде клятвы. Аз воздам!
Ладно. Казенные запасы оказались уже разворованными. Тогда только вспомнил об описанной Варежкой схеме «взлохмачивания» продовольственных запасов и перепродаже их в Тобольскую губернию. Можно было, конечно, отправить гонцов в Кузнецк, в надежде, что до тамошних магазинов загребущие ручонки барнаульских лиходеев еще не добрались, но сколько это займет времени? А помощь мастеровым и их семьям требовалась немедленная.
Оставался только один вариант: купить продовольствие прямо здесь, в селе, и организовать его доставку в Томское. Дело осложнялось тем, что в моей казне наличествовало не так много денег…
План! Мне нужен план. Мало просто купить зерно и завезти его нуждающимся. Рано или поздно придет время, когда и эти припасы подойдут к концу, а я окажусь слишком далеко, чтобы оперативно решить эту проблему. Да и неправильно это – бесконечно кормить оставленных на произвол судьбы умелых мастеров-металлургов. Развратятся от халявы, сопьются от безделья. Растеряют навыки.