Андрей Буторин – Сочинитель (страница 12)

– Не высовывайся! – запоздало крикнула ему Олюшка. – Если тебя убьют, я тебе тогда…

Что именно она сделает убитому сочинителю, осица сказать не успела. Очередной рой пуль колыхнул остатки занавески и выбил из стены фонтанчики штукатурки, а из мебели щепки. Из других комнат также послышался звон стекол.

Но зазвучали выстрелы и с этой стороны – сверху и из соседней комнаты. Елена Сидорова нырнула к подоконнику, присела под ним и, подняв над собой руку с зеркальцем, стала смотреть в него, как в перископ.

– Четверо у соседнего дома, – сказала она. – Ага! Уже трое! Еще трое – чуть дальше, за березками. И от дальнего дома к ним еще двое бегут. Значит, так… Ты, которая… как там тебя?.. Оленька?..

– Олюшка! – прошипела в ответ осица.

– Да по мне хоть Офелюшка! Стреляешь хорошо?

– Да.

– Тогда дожидаемся, когда наши опять станут стрелять из других окон, и шмаляем – ты в тех, что у березок, а я в этих, у ближнего дома.

– А я в тех, что у дальнего? – спросил Васюта.

– Ты бы, Вася, лучше спрятался куда, – глянула на него любимая. – Ты все равно стреляешь неважно, да и не надо, чтобы тебя вообще видели, сам знаешь. Иди в туалете запрись, там окон нету, безопаснее всего будет.

Васюте стало так обидно, что он даже не нашелся что ответить. За него это сделала «мама».

– Он что, подвенечное платье, которое до свадьбы жениху нельзя видеть?.. Так жених, как я поняла, как раз он. И уж коли он моим сыночком назвался, в туалете я ему отсиживаться не дам – не хватало мне еще такого позора!

– Ну так он же не здесь тебе сын! – досадливо поморщилась Олюшка.

– Значит, все-таки и там я есть… – пробормотала Елена. – Значит, все же не врал…

Но тут сверху раздались две очереди, к ним подключились еще две слева, и «мама» взмахнула рукой:

– Сынуля, мочи тех, что дальше, а мы с невесткой ближними займемся!

– С кем?.. – разинула было рот Олюшка, но врожденное чувство бойца взяло в ней верх, и она, как и было сказано ранее, выпустила из «Никеля» очередь в прячущихся за березами противников, в одного из них сразу попала, вроде бы задела и еще одного.

Елена Сидорова тоже оказалась меткой – упали сразу двое возле ближнего дома. Впрочем, одного из них могла скосить и очередь кого-то еще, стреляли сейчас, похоже, одновременно и обе осицы сверху, и Сергей с Валентином Николаевичем слева.

Принялся стрелять по бегущим от дальнего дома двоим… нет, все же троим мужчинам и Васюта. Ему было так обидно после Олюшкиных слов о туалете, что он вовсе забыл о собственной безопасности, словно неосознанно желая показать любимой, насколько он бесстрашен. И конечно, тут же за это и поплатился. Трудно сказать, как так вышло, что попали именно туда – непонятной вышла траектория пули, можно сказать, ему удивительно «повезло», – только Васюта вдруг понял, что не чувствует правой ноги. Он глянул вниз, но на черной ткани штанов крови сначала разглядеть не сумел, увидел лишь сантиметрах в двадцати над коленом небольшую дырку. «Ничего, – подумал он, – Олюшка заштопает. Но как я умудрился стоя отсидеть ногу?..»

А потом он увидел, как на полу под правым ботинком расплывается алая лужа. «Чего это?..» – удивился сочинитель, но ответом стал лишь нарастающий звон в ушах. Недолгий, потому что через пару-тройку мгновений сознание сочинителя заполнила непроницаемая тьма.

Звук голосов долетел до него откуда-то издалека. Или даже из-под толщи воды, поскольку и звучали они поначалу словно глухое бубнение и бульканье. Но постепенно речь становилась более разборчивой, хотя ее смысл все еще обходил Васютино сознание стороной.

– Пятерых мы точно положили. Остальные ушли.

– Еще шестой должен за домом лежать, я видел, что попал.

– Далеко ли ушли? Соберут других и вернутся.

– Не соберут. Я узнала Лохмача. Тот еще падальщик! Такое же отребье вокруг себя собирает, когда чует, что жареным пахнет. Но я его пристрелила, остальные без него никого не соберут.

– Эх, времена нынче мутные настали, теперь и не только эти шакалы в стаи сбиваться начнут.

– Так, может, и нам не разбегаться, а тоже вместе собраться? Притерлись вроде друг к дружке, пристрелялись…

И Васюта, абсолютно еще неосознанно, а потому совершенно бессвязно и бессмысленно забормотал:

Мама стреляла, притершись, по папе… Папа шакалов катал на пикапе… Дед в туалете спасался от них… Я вам не платье – я храбрый жених!

– Ой, Васечка очнулся! – услышал сочинитель любимый голос, а потом, разлепив веки, увидел в расфокусированной дымке склонившееся к нему Олюшкино лицо.

– Судя по стихам, очнулся пока только рот, – прозвучал затем и мамин голос.

Глава 9

Оказалось, что ранен Васюта навылет, кость, к счастью, была не задета. Но крови, пока закончилась перестрелка и его смогли перевязать, потерял довольно много, оттого чувствовал теперь сильную слабость, даже лежа на старой, продавленной тахте. Впрочем, идти бы он сейчас все равно никуда не смог, даже на костылях, которых к тому же у «родителей» не имелось.

– Костыли мы, допустим, найдем, знаю пару мест, – сказал на это Сергей Сидоров. – Вот только на них он все равно далеко не ускачет.

– Ему как минимум недельку полежать надо, пока рана затянется, – подхватил Валентин Николаевич. И очень тихо добавил: – Если не загноится…

– Значит, понесем его! – заявила Олюшка. – Соорудим носилки и понесем! Говорят, Околот знает всякие травки-приправки, он Васю вылечит! А здесь теперь все равно оставаться не…

– Так, стопэ! – оборвала ее хмурая как туча Анюта. – Ты уже сама все за нас решила? Не много ли на себя берешь? Для начала объясни, с какого хрена этот подстреленный стал твоим женихом? Где ты вообще пропадала? Так ведь и не объяснила еще! Прибежали обе откуда-то… Эта, – кивнула она на стоявшую рядом Светулю, – с поста удрала…

– Так ты же сама не дала нам рассказать! – вспыхнула Олюшка. – Ты ведь нас, как только мы вернулись, сразу к этим вот, – кивок на Васютиных «родственников», – потащила – услышала, мол, что те то ли кого-то поймали, то ли что-то против нас затевают…

– А они и поймали! – зыркнула на них же Анюта. – Они и затевали! Этого подранка пузатого поймали и против нас его как-то хотели использовать… Я ведь тогда, в лицее, услыхала, что они идут, и спряталась. Вот и подслушала кое-что. Только не все поняла, а теперь вообще ничего не понимаю!

– Так! – притопнула Олюшка. – Во-первых, Вася не пузатый! Кто его еще раз так назовет – будет иметь дело со мной. А во-вторых, я теперь и правда думаю, что нам нужно держаться вместе. После того, что случилось с канталахтинцами и что мы потом придумали…

– А что с ними случилось? – заговорили все разом. – Что вы придумали? И кто это – «вы»?

– Тихо! – подняла руки Олюшка. И посмотрела на сочинителя: – Васечка, я считаю, стоит им все рассказать.

– Только в том случае, – проговорил, собравшись с силами, Васюта, – если вы все согласны дальше быть вместе. Иначе… я даже не представляю теперь, как быть иначе…

– Я ведь как раз и предлагала не разбегаться нам, а вместе собраться, – подключилась к разговору Елена Сидорова. – Вместе-то у нас неплохо в этот раз получилось. А раз теперь в Мончетундровске такая неразбериха с доставкой продуктов… Что ты там, Василий, про канталахтинцев-то начал?..

– Я, может, и согласна бы вместе, – буркнула Светуля, – но если вы против нас что-то там затевали…

– Да отзатевали уже! – махнул рукой Сергей. – Мы же сначала думали, что тебя поймали, а потом, когда увидели, что это он вот, решили, что он ваш. А оказалось, что он даже как бы наш скорее, если не врет… И ее вон, получается, – кивнул он на Олюшку. – Так что, думаю, делить нам сейчас и нечего, кроме него разве, а вместе собраться можно ведь и не навсегда – пока перемирие заключить, а дальше видно будет.

– Это дело, пожалуй, – уважительно глянул на сына Валентин Николаевич. – Перемирие – штука хорошая. Ну а там – как масть пойдет, разбежаться никогда не поздно.

Анюта, выслушав всех, нахмурилась еще больше.

– Ну, не знаю, – наконец проворчала она. – Сейчас, как я поняла, нам особо и не разбежаться, проще тогда перестрелять друг дружку. И еще непонятно, в кого ты стрелять начнешь, – свирепо зыркнула она на Олюшку. – Потому давайте так… – Осица тяжело вздохнула, видно было, что решение далось ей нелегко. – Перемирие заключим. Этого пуз… Василия как-нибудь – не знаю пока как – доставим к Околоту. А дальше все будет зависеть от того, что именно он нам расскажет. И ты тоже! – вновь сверкнула она взглядом на подругу.

– Лучше бы, конечно, рассказать все уже у Околота, – сглотнул, превозмогая боль в ноге, сочинитель. – Чтобы и они с Силаданом поучаствовали… Кстати, а где Силадан?.. – глянул он на любимую.

– К Околоту и пошел, – сказала та. – Мы, когда увидели, что тебя на фабрике нет, разделились: мы со Светулей к себе пошли, а он с нами не захотел, ему к «братцу» не терпелось…

– Так он же дороги не знает!

– Мы показали. Вернулись в лицей – и показали, там же по дамбе-то близко.

– Он мог в аномалию попасть! Я там как раз попал.

– Он так сам захотел. Не драться же нам с ним – взрослый мужик, даже очень взрослый…

– Хорош-хорош! – замотала головой Анюта. – Не надо меня еще сильнее запутывать! Силадан еще какой-то, братец чей-то… И я не собираюсь ждать, пока мы туда дотащимся. Может, когда узнаю, что да как, и вовсе никуда идти не захочу. Или сейчас все рассказывайте, или мы со Светулей уходим. А ты, подруженька, – снова взгляд-укол на Олюшку, – сама тогда выбирай, с кем дальше будешь.