Андрей Бутко – Сквозь теплый дождь эсэмэсок. Еще одна простая человеческая история (страница 2)
Знаешь, по-моему, это самое большое несчастье для человека – не иметь возможности испытать чувство любви. Зачем тогда жить? Для неуемного потребления? Или, может, бы для игр разума? Для просветления, трансформации информации, проходящей через наше сознание, и передачи ее с нашего земного уровня на высший? И только? Возможно.
Но чего стоит холодная информация, не освещенная человеческим отношением, не пропущенная через чувственную сферу, не пропитанная горячей несущейся вверх эмоцией? Любой горячей эмоцией – ярости, ненависти, любви. Прежде всего любви! Любого вида любви.
И дальше этот же персонаж заявляет: «Любовь – это неестественная тяга друг к другу чужих людей, обрекающая их на деспотичную и унизительную взаимозависимость, которая чем сильнее, тем эфемернее и бессмысленнее».
Сформулировано довольно точно и очень рационально. Именно – рационально! Ну, про взаимозависимость и упомянутые им ее качества – «деспотичная и унизительная» – тут и говорить особенно нечего. В случае присутствия в отношениях таких качеств о любви говорить не приходится. Здесь есть просто манипулирование одного партнера другим, испытывающим более доверительные и теплые чувства к первому. Какая уж тут любовь! Тут невротическая привязанность в лучшем случае. И если вообще говорить о взаимозависимости любого характера, то очевидно, что теперь все больше людей боится взаимозависимости. Любой.
Но парадокс в том, что эти же люди еще больше боятся одиночества. Потому что оно еще более неестественно для человека. Ну уж примите какое-то решение, сделайте выбор! Или ваш всеобъемлющий экзистенциальный заячий страх перед жизнью, перед окружающим «враждебным» миром, «злонамеренными» людьми и особенно страх перед всем новым так силен, что затмевает, загоняет на задворки сознания сакральный страх перед неизбежным медленным угасанием и утратой божьего дара в поистине бессмысленном, но спокойном прозябании?
И если рассуждать дальше о высказанной этим лекарем сентенции «бессмысленности взаимозависимости» (как будто отсутствие взаимозависимости несет в себе какой-то смысл по определению, а не зависит от индивида, который наполняет или чаще НЕ наполняет смыслом любое проявление своей жизни), да и вообще о поисках смысла и смыслов, столь присущих человеку, его мечущемуся в хаосе и пустоте разуму, разве не странны сами по себе поиски смысла в этом сияющем огне, который мы называем любовью? Разве сама любовь не наполняет смыслом и содержанием самою жизнь? И не является ее смыслом? А, Солнце и Смысл моей жизни?
«И прибили руки Одина и ноги Одина к Древу Мира»
@ «Я всегда думаю о тебе. И о смерти. Мысль о смерти – это фон, определяющий отношение к происходящему, к жизни. На фоне смерти, небытия все бытие выглядит иначе, все будничные, да и глобальные проблемы мельчают и истончаются. Все становится второстепенным. Важным остается только текущий момент жизни, ибо он и есть жизнь. Не прошлое, не будущее, а стремительно ускользающий текущий момент, это конкретное мгновение, твои ощущения в этот миг, твои переживания, переживание этого мига. Если остановиться и осознать это переживание, то оно наполнит тебя, даст реальное, обостренное ощущение жизни, сделает тебя действительно живым.
И это самое ценное из всего, что только может быть, потому что из всего, что тебя окружает, только это остается с тобой, когда ты уходишь за грань жизни и смерти. А самое яркое, самое живое переживание, наполняющее красками все вокруг, это – Любовь, моя далекая Пенелопа! Любовь это – ты! Это ты сияешь победоносным сиянием! Ты – жизнь, побеждающая смерть! Ты – смысл Жизни, ее суть. Ты – Любовь, Любовь созидающая, противоборствующая Смерти, Хаосу, бессмысленности, исчезновению, растворению, деперсонализации. Ты – столп, опора, стержень Творения, Древо бытия!» @
Знаешь, милая, когда тебя переполняют повторяющиеся мысли, чувства, эмоции, яркие образы, то они с высокой степенью вероятности вернутся к тебе в твоих ночных снах. Это как поророка на Амазонке – сначала вода реки бежит в океан, а потом она с приливной волной, высоким мутным валом поперек всего русла от берега до берега возвращается обратно, прямо против течения, часто неся с собой все, что было ранее вынесено в бездонное чрево океана. Таков и сон – он выносит из подсознания, накопившиеся там образы, обратно в сознание, создавая причудливые символические картины.
@ «Сегодня, Куколка моя, мне приснилось, что я умер. Это не был пугающий сон, он был совершенно лишен какой бы то ни было мрачной патетики, чего-нибудь вроде всеохватывающего ужаса или парализующего страха, или просто неприятных ощущений. Все происходило как-то очень обыденно, легко и светло. И самое удивительное, что в этом сне ты была рядом со мной, и так, будто ты моя жена, с которой я прожил уже много лет.
Мы с тобой где-то за городом, подъезжаем на моей машине к большой ложбине между зеленых холмов. Внизу, на дне ложбины, небольшое прозрачное озеро, пляж, купаются люди. Дорога, по которой мы неторопливо катимся, идет по гребню холма над озером и в конце разбегается в большую площадь перед массивным светлым зданием со стройными колоннами. За колоннами, в глубине, в тени портала – четыре тяжелые раскрытые настежь дубовые двери.
Мы оставляем машину под солнцем на площади, проходим через колоннаду и входим в прохладу просторного фойе, или, скорее, зала, с высоким, как в храме, сводом. В дальнем конце зала видим широкую лестницу из белого мрамора и массивными мраморными же перилами. Само здание и интерьер напоминают не то министерство, не то гостиницу, не то дворец, в котором разместили музей изящных искусств. На ступенях лестницы сидят люди – мужчины, женщины, в основном средних лет, все одеты по-летнему легко, но сдержанно и неярко, как одеваются на официальные приемы и семейные праздники.
Мы с тобой, Куколка, тоже поднимаемся до середины лестничного марша, присаживаемся на гладкие прохладные ступени и, как многие другие приваливаемся к стене, вытянув ноги вниз. Зачем мы здесь? Мы чего-то ждем? Я не знаю, но тут хорошо и покойно. Я разглядываю красивый цветной плафон там, в высоте, на сумрачном своде потолка, и чувствую, как ко мне прижимается теплым боком лежащая рядом большая черная собака с короткой шерстью и симпатичной мордой, навроде овчарочьей. Но это точно не овчарка. По виду, размерам и строению ее тяжелого сильного тела она больше напоминает нечто среднее между крупным ротвейлером и догом. Я ласково треплю собаку за ухом.
Вдруг возникает какое-то оживление, все разом поднимаются со ступенек и куда-то устремляются. Вскакивает на ноги и потревоженная собака. Мы с тобой, Куколка, тоже в каком-то возбуждении быстро встаем и начинаем вместе со всеми подниматься по лестнице, а собака аккуратно, но довольно сильно и настойчиво, ворча, оттирает от перил и толкает своим крепким шерстяным боком поднимающихся по лестнице обратно к стене, как бы приглашая успокоиться, не суетиться, никуда не торопиться, снова улечься на лестницу у стенки, дабы и она, собака, могла привалиться к кому-нибудь и опять мирно заснуть.
На минуту я поддаюсь ее давлению и снова присаживаюсь на ступени, но расслабиться не удается, я чувствую, что мне надо подняться по лестнице наверх, где как будто бы непременно нужно закончить некие важные неотложные дела. Я резко вскакиваю на ноги, но спотыкаюсь об уже пристроившуюся рядом собаку, поскальзываюсь на гладком мраморе и лечу кубарем вниз по лестнице. Потом – удар, и в глазах все меркнет.
Когда возвращается сознание, то вместе с сознанием возвращается свет и приходит странное ощущение, что что-то не так. Я вижу высокий потолок, все тот же плафон на нем, понимаю, что лежу на лестнице, но не чувствую ни боли от удара, ни жестких ступенек под спиной. Краски поблекли, и все вокруг будто бы слегка плывет, как в мареве. Надо мной – твое лицо в обрамлении светлых волос, Куколка моя, склоненное надо мной. Ты смотришь на меня округлившимися мокрыми глазами, прижимая пальцы к губам. Я спрашиваю, с удивлением оглядываясь по сторонам: «Что случилось?» Ты тихо с явным усилием проговариваешь: «Ты… вдруг упал… и ударился затылком о край ступеньки. Врачи сказали… – ты умер…» Я удивлен, но как-то не очень сильно: «Я умер? Неужели? Да ладно! Так я что – призрак? Ты меня видишь?» И ты коротко киваешь, не отрывая пальцев от губ. «Та-а-а-к… Значит, я теперь без тела? И теперь… могу проходить сквозь стены?» – кажется, я не очень расстроен.
Я с легкостью поднимаюсь, оглядываюсь и вдруг весело спрашиваю тебя: «Ты наверное проголодалась, милая, пойдем, здесь рядом есть отличная столовая». Ты все так же удивленно и испуганно смотришь, но послушно, как завороженная, следуешь за мной. Мы выходим из здания на площадь, где оставили машину и где все по-прежнему залито солнцем.
Я поднимаю лицо, подставляя его солнечным лучам, но я не чувствую их тепла, я не чувствую ничего, это немного удивляет, но не огорчает. Все мне кажется каким-то новым, непривычным, но забавным и любопытным.