Андрей Буровский – Самая короткая ночь. Эссе, статьи, рассказы (страница 11)

За газоном, раскачиваясь на ветру, стонали высокие деревья. В просвете между быстро бегущими облаками проглянул месяц. В его холодном сиянии за деревьями виднелась неровная гряда скал и длинная линия мрачных болот.

Баскервиль-холл отапливался только камином, джентльмены сидели в пальто, протянув ноги к огню. По замку, перебивая застоявшийся веками аромат прели, плыл запах, который в других странах назвали бы запахом многократно использованных портянок – но про джентльменов так говорить нехорошо. Сырой холод и вековая традиция: графины с портвейном пустели с неправдоподобной скоростью. Выкурив центнер табаку и опустошив два винных погреба, джентльмены буквально купались в запахе, который плохо воспитанные типы без роду и племени назвали бы смрадом перегара. Для демонических собак это был запах привычной добычи.

Вскоре сэр Чарльз Баскервиль вынужден был прогуляться в историческую тисовую аллею: сортира в замке, конечно же, не было. Отдадим должное сэру Артуру: несмотря на выпитое, он кинулся на вопли своего старшего друга, сжимая в руке револьвер. Поздно! Крики сэра Чарльза затихали откуда-то со стороны Гримпенской трясины. На пыльных дорожках далеких аллей ясно читались следы лап огромной собаки…

Читатель! Если тебе доведется бывать в Англии, не пей гадостного самогона, который англичане называют «виски», почаще меняй носки, держись подальше от болот, даже в светлое время суток. А главное – нипочем не входи в министерство колоний, адмиралтейство, старинные замки, аристократические колледжи. Помни: в этих средоточиях дикости и мракобесия силы зла властвуют беспредельно.

Из цикла «Любовь и смерть»

Любовь

ПОСВЯЩАЮ Светочке ― с радостью и обожанием

У мистера Шекспира какой-то идиот говорит, что любовь – это «мудрое безумие». Говорит он это особым «мудрым» голосом, проникновенно так, и вдумчиво необычайно. После произнесения этого бреда все остальные персонажи делают умные лица и с таким же «мудрым» видом начинают трясти головами: соглашаются, стало быть. В порядке реализации «мудрого безумия» у мистера Шекспира в каждой пьесе в последнем акте непременно образуется на сцене гора трупов; если валяется меньше пяти человек, то и любовь – никакая не любовь, даже не интересно. Мне же вспоминается такая старая-престарая история: относится она к числу тех, которые ни подтвердить, ни опровергнуть.

Мне ее рассказали в музее-заповеднике «Пушкинские горы»; не удалось установить, сколько раз эту историю передавали от одного к другому. Несомненно, при каждой передаче она хоть немного – но всякий раз изменялась, и все же под дымом многократных пересказов явственно светится огонек подлинности. Нечто подобное вполне могло произойти, – это главное.

…Все началось в тридцатые годы XIX века, в правление императора Николая Павловича. И началось с того, что жил-был на Псковщине молодой озабоченный помещик. Где именно? Места называют совершенно различные, да это и не особенно важно. Главное, что была у барина в горничных девица, которой помещик строил всяческие куры. О родителях и братьях-сестрах история умалчивает, но был у девушки жених, местный и тоже крепостной кучер Федя (а по другой версии – не Федя). Папа помещика был против: хотел, чтобы сынок женился на богатенькой, а горничная пусть себе выходит замуж за кучера Федю; забеременеет – возьмем новую. А у сынка гуляли по организму гормоны, лезли прыщи, и посягал он всеми силами на девицу. Про дальнейшее говорят по-разному. То ли умер старый барин, а новый взял девицу в наложницы. То ли вовсе и не взял, а только попытался взять, старый же барин умирать пока что и не думал. По одной версии, кучер Федя выписал барину в торец… по своей ли разбойничьей волюшке, по научному – инициативе? Или же девица закричала, позвала любимого, когда барин поволок ее в спальню? Тут рассуждений и предположений может быть на пол вечера, а точно не знает никто. В любом случае – бунтовать молодые люди затеяли, нехорошо. Как известно, русский народ любит начальство, а крестьяне любили помещиков. Так любили, что помещики в один прекрасный момент как-то очутились за границей: на волне народной любви, я полагаю. Но в нашей истории попались нетипичные молодые люди, для русского народа нехарактерные. И что они так помещиков не любили? По другой версии, молодые люди бежали, и их поймали. Что тоже было нехорошо, неуважительно. После чего девицу засунули век вековать в девичью, а парня стали сдавать в рекруты. А может, и не бежали они, их и без побега разлучили. Это неважно. А важно то, что барин настоял на своем: стал избавляться от полового конкурента, а девицу то ли взял, то ли активно брал себе – уже независимо от желания. Еще важно, что в одну прекрасную ночь помещичий дом загорелся. Дом вспыхнул, и не спасли, сгорел дотла. Молодые люди пропали, и говорили, что они сгорели в доме. Еще говорили, что они утопились в пруду, – вроде бы, даже трупы находили. Ну и, конечно же, молодых людей года два искали и ловили по всей России. Еще, конечно же, их не раз видели – то в Сибири, то по дороге в Сибирь, то в Прибалтике, то даже в Варшаве. Но вот что не нашли – это факт, на чем и закончилась первая половина истории. Барский дом отстроили, барин женился на богатенькой… наверное, даже прыщи у него прошли. В общем, идиллия. Вторая же половина истории состоит в том, что лет через тридцать после зарева над усадьбой ехал с Кавказа генерал. Очень заслуженный генерал, очень почтенный. Он сжег много аулов, убил много горцев и совершил много других, не менее славных подвигов. Генерал ехал в Петербург, где его ждала новая порция почестей, заслуженная слава и награды. Дорога длинная, Кубань уже начала заселяться, генерал ехал и купался в народной любви: ведь русский народ просто обожает генералов. Герой этой повести тоже вот от рекрутчины сбежал – видимо, не только помещиков, он и генералов любил совершенно недостаточно. Автор сих строк тоже не издает оргаистических стонов при виде мундира, но со мной-то все ясно! Польская и немецкая кровь бушует в моих жилах, мешает обожать, кого надо.

…А генерал ехал в Россию и заехал на постоялый двор. Стояла такая изба на тракте, куда можно было зайти выпить и поесть, – ехало-то много народу осваивать вольную Кубань. Трактир на тракте мог приносить больше, чем обычное крестьянское хозяйство. И поставил какой-то предприимчивый человек такой вот двор, чтобы от своего крестьянского хозяйства кормить всех прохожих и проезжих.

Заехал генерал в гостеприимно распахнутые, широко раскрытые ворота… Жара, полдень. Парень вилами кидает сено… Мужик с бородой и еще один парень обтесывают бревно. Выходит к генералу хозяин постоялого двора, – крепкий такой мужик в летах, седина в бороде. Вышел. И обмер вдруг… уставился, стоит, как столб.

Генерал тоже оцепенел… Смотрит… неужто!?

Так и стояли, пока у мужика весело так глаза округлились, заулыбался!! Может, генерала полюбить решил? По старому народному обычаю?

И кричит очень радостно мужик:

– Ваня! Петя! Коля!

Мужик с бородой и парни побросали работу, смотрят.

– Глядите! – Кричит пожилой мужик, и пальцами тычет в генерала. – Вот тот самый барин, который тридцать лет назад нашу маму украл!

– Ух, ты… – Удивились сыновья, и покрепче взялись за древки.

– А то! Сам пришел! – Продолжает радоваться дядька. – Ваня, давай сюда вилы!

– Не… – Качает головой парень. – Вы, папаша, отдыхайте, потому как жарко сегодня. У вас, папаша, потом опять колотье в грудях будет… Я сам.

– Убери вилы, Ваня, – заявляет молодой мужик с бородой, очень на старого похожий. – Тут у меня топор, мне с барином беседовать сподручнее!

И деловито так делает к барину шаг.

Говорят, барин бежал верст пятнадцать. Так и бежал по жаре, бежал и бежал. То ли пока не свалился, то ли пока не попался на дороге марширующий полк, спас генерала. Что дальше было, история умалчивает, даже и слухов никаких нет. Не говорится даже, мчался ли генерал сам по себе, без всякой посторонней помощи. Или время от времени оглядывался барин, видел бегущих за ним Ваню с Колей, слышал их азартные вопли, после чего прибавлял ходу. В этом последнем случае молодец пожилой генерал, если удрал от двух молодых, выросших на крепком крестьянском труде.

Но чем бы ни кончилась история, чем бы она не продолжилась, у меня, простонародного, любовь – как раз в отношениях беглецов на Кубань. Эти люди прожили жизни, полные тяжелого труда. По современным понятиям – неправдоподобно тяжелого. Что бы они ни делали, чего бы ни достигли – в их судьбах именно труда было больше всего. Неустанного физического труда, который никогда не прекращается.

Возможно, Он Ее бил за какие-то смешные «провинности» – типа борщ подала холодный или на соседа посмотрела. Возможно, она отказывала мужу – не от нелюбви, не поссорившись, а просто от смертной усталости, после нескончаемо длинного дня в непрестанном труде и движении. И вообще, жили они в избе, где нет форточек, мылись раз в неделю, в бане, а спать ложились в страшной духоте, не меняя пропревших за день рубах. Жили, веря в овинника в овине и в кикимору за печкой, побаиваясь домового и смертельно боясь просыпать соль.

Возможно, их уже к сорока начали мучить не названные никем, не диагностированные болезни. Возможно, они считали эти болезни карой Господней за совершенный в молодости грех: начальства ослушались… Дом подожгли… Крестьяне – люди очень совестливые.