Андрей Буровский – Орден костяного человечка (страница 12)
Володя отхлебнул еще рубинового напитка. Вино перестало жечь горло, текло по гортани как лимонад — только в животе становилось все теплее и теплее. Это уже симптом! Надо сделать перерыв, больше не пить, пока он всего не допишет. Ага! Вот она, нужная мысль…
Дворянство Курбатовых было примерно того же свойства, что и дворянство мосье Журдена,[4] стихи получились весьма… полемичного качества, но Володя чувствовал — он все-таки сумел выразить некую главную мысль.
Хорошо было постоять несколько минут посреди собственного кабинета в темноте — только лампа отбрасывает круг, оценить со стороны — круг света, исписанные листы, бутылка со стаканом… Натюрморт интеллигентной комнаты, жилища русского джентльмена, в котором только что работали. Третий час ночи, уже пора. Невольно вспомнился шаманский костюм… Но спать ложился Владимир в самом прекрасном настроении — не только из-за выпитых напитков.
Володя старался спать чутко, и хорошо сделал: не проснись он сам, мальчика даже не пустили бы с ним попрощаться. Обычно он спал по утрам долго, дела редко заставляли вставать раньше часов десяти. Семья вставала без него, мать провожала детей в школу сама — это входило в правила игры. На этот-то раз разбудить вполне можно было бы, но нетрудно догадаться: уж Марина постарается, чтобы Володя не попрощался с сыном и чтобы сын это заметил да получше запомнил бы.
В квартире давно ходили, подъедая приготовленное им вчера, говорили по телефону (Володя с трудом представлял, кому можно звонить в восемь часов), что-то обсуждали, Марина шепотом орала на Сашу. Проблема была, кажется, в том, что в дополнительном поезде, введенном по летнему времени, переменили нумерацию вагонов. Причем тут Саша? А притом, что Марина иначе решительно не способна; обязательно ей нужен ответчик за ее проблемы, непременно нужно сделать так, чтобы кому-то стало хуже, чем ей. А кто же лучше собственных детей подходит на роль ответчика… Причем решительно за все.
— Только в этой стране может быть такой бардак! — плевала Марина в трубку обычные свои слова-ублюдки. Уничижительный тон, издевка, высмеивание, поношение — это у нее всегда хорошо получалось.
— Сынок! Давай попрощаемся!
Сашка вбежал в кабинет, явно разрываясь между папой и мамой. Он и бежал к отцу, и торопился вернуться.
— Сынок, ты помни, я тебя жду. Ты мне очень нужен, мой хороший. И пока я буду в экспедиции, я все время буду о тебе думать.
Сашка серьезно кивнул.
— Привези мне что-нибудь из Израиля!
Сашка улыбнулся, опять кивнул, прильнул в папе, убежал. Испуганный детский голосок. Злобное фырканье Марины. И все. Лязгнул дверной замок, и Володя остался один.
ГЛАВА 5
Кое-что еще о частной жизни
Володя и в лучшие-то времена не был годен к употреблению по утрам; опыт говорил, что лучше проспать утренние часы, а уж потом начинать жить. Тут что-то не спалось, и Володя закурил прямо в постели «Астру». Когда-то он начинал с болгарских, и даже в экспедициях если курил — только «Стюардессу» и «БТ»; вяло попытался вспомнить: а когда болгарские перестали «забирать» и он перешел на «Беломор»? Вспомнить не мог.
Впереди были три дня, в которые он был совсем один. Он и раньше оставался один — и в лесу или на реке, и в собственном кабинете. Сама его работа требовала сосредоточенности, что тут поделаешь. Чтобы писать тексты, чтобы думать о том, похожи или не похожи вещи в курганах или поселениях и что за этим стоит, необходимо побыть одному.
Но тут предстояло другое… То одиночество, одиночество человека науки, было частью его обычной жизни; той, что началась тридцать восемь лет назад, что шла по накатанным рельсам и которой предстояло так же естественно завершиться спустя примерно такое же число лет.
Вчера привычное течение жизни Володи Скорова странным образом прервалось, и было совершенно не очевидно, что оно возобновится. Будет ли он жив спустя каких-то несколько недель, и наступит ли все, что должно наступить у человека во вторую половину его жизни?
Затянувшись второй сигаретой, Володя привычно напряг воображение.
…Узкая изогнутая улочка, жара, распахнутые на улицы лавки, мечущаяся толпа, в которой его автомат выгрызает бегущего за бегущим. Жаль — большинство этих людей умрут просто потому, что случайно встретились именно здесь и сейчас. Не виноватые ни в чем; ни в том, что приехали в страну, где смогут спокойно ходить в синагогу, не нарываясь на оскорбление. Ни в том, что бежали из Йемена или Марокко в поисках работы более разумной и платы более высокой. И, конечно, ни один из тех, кто умрет на этой улице, не виноват в том, что дураки и подонки затеяли украсть у него сына. Они умрут случайно; компании и целые семьи разделит на живых и мертвых траектория пули или то, что кто-то наклонился завязать ботинок. Они не виноваты ни в чем — уже поэтому надо постараться избежать всего, к чему толкают его эти ребята.
Хотя — почему не виноваты? Они поехали по доброй воле в страну, где царят законы национал-социализма. Знали они об этом? Знали. Согласны были с политикой Израиля? Согласны. Может быть, и без особого восторга, может быть, поджимая губы, рассказывая анекдоты… Но им давали жирный кусок — и эти люди забывали, что дается он им за счет других. И на земле, завоеванной у другого народа. А коли так — чем их позиция отличается от позиции большинства немцев при Гитлере? Те тоже рассказывали про Гитлера анекдоты…
…А потом сзади или сбоку рванется огонь, и он, Володя Скоров, упадет на сухую белую землю, пробитый в нескольких местах. Растерянный молоденький солдатик… или девушка? Да, растерянная девчоночка, расширенные глаза, смесь паники и чувства долга, молодая грудь чуть сбоку от приклада; девочка обалдело ведет стволом, взметает пыльные фонтанчики все ближе к Володиной голове. Потом ее будет выворачивать, пойдет истерика, и врач понадобится ей, а не Володе.
Володя вытянул руку; странно было думать, что эта белеющая в полутьме кабинета, покрытая волосками рука, такая знакомая, торчащая из рукава халата, скоро будет лежать на горячей белой пыли Страны пророков, она свесится с носилок и кто-то поднимет ее и положит на носилки рядом со всем остальным — чтоб не мешала. А носилки сунут в машину, уже когда развезут всех, в кого он успеет попасть; успеет натечь большая темно-красная лужа, и его кровь, много крови смешается с белой пылью, образует какое-то бурое мягкое тесто. Санитар ступит в него и потом долго будет очищать ботинок.
В носу неприятно защипало, и возникло сильное желание допить то, что начал ночью. В голове метался какой-то развинченный мотивчик, залихватский, наглый, мотив людей, выбитых, выброшенных из обычной человеческой жизни. Эти песни сочинялись людьми, ничего в мире не любившими и не уважавшими, на все смотревшими со стороны. Авторы последовательно зубоскалили по поводу всего, что было священно для миллионов людей в десятках стран мира; отказываясь от высших ценностей, они тем более рьяно воспевали низшие потребности человека, вплоть до желания покакать. И потому эти песни, циничные и разудалые, не могли не ласкать сознания выпавшего из жизни человека.
Володя глотнул еще раз и встал. Для начала пришлось помыть груду оставшейся со вчерашнего дня грязной посуды, забившей всю мойку: Марина знала, что посуду ее муж-шлемазл помоет, никуда не денется. Она, по-видимому, считала себя слишком аристократичной для мытья посуды и при каждом удобном случае переваливала это занятие на мужа. А Володя почему-то вовсе не считал себя настолько аристократичным — хотя Игнатий Николаевич уже имел высшее образование и преподавал в Горном институте, когда предки Марины торговали засахарившимся вареньем и мануфактурой в житомирских лавочках. А образование получали розгачами по задницам в хедере.
Домыв посуду, Володя подошел к телефону… Кто сказал, что он будет один? Нет, он проведет генеральную инвентаризацию, черт побери! Инвентаризацию своих баб. И посмотрит, что тут можно еще сделать…
С точки зрения Володи, его измены были прямо спровоцированы женой. В свое время, еще на первом году супружеской жизни, Марина бросила тоном невыразимого презрения: «Кому ты нужен!» Трудно представить себе человека, который после таких слов не захочет проверить — нужен он кому-то или нет? С этого момента супружеская жизнь Владимира Скорова приобрела некоторые сложные, но в известной мере и увлекательные стороны.
И уж, во всяком случае, демонстрацию из своих похождений он устраивал именно из-за Марины: надо же было напомнить ей то, давнее высказывание? Надо. А разве существует лучший вариант для этого, чем использовать для свиданий собственный кабинет? Чтобы супруга видела, кто к нему приходит и кому он, стало быть, все-таки нужен. По крайней мере, Володя не знал лучшего способа, да к тому же… к тому же, признаемся честно, ему было еще и лень тащиться в какое-то другое место. Так же, как лень было провожать своих подружек. Другое дело: хлопнула дверь, а ты сразу же садишься за письменный стол и опять занимаешься делом…