Андрей Булычев – За храбрость! (страница 49)

– В дела интендантские не лезем, наше дело – охранение, – ставил задачу командирам Кравцов. – Первую половину ночи в карауле взвод подпоручика Крутикова стоит, во вторую, стало быть, вам, Пётр Сергеевич, дежурить. Разбивайте общее караульное время на смены, господа, сами, по своему личному усмотрению. Но чтобы не меньше чем полное отделение всё время дежурило, а одно при оружии у повозок бодрствовало. Помните, тут, в селении, хоть и стоит казачья и союзная татарская сотня и разъезды у них ночные по окрестностям проезжают, однако держаться нужно настороже. Пару раз уже перестрелки с персами за эту неделю, говорят, случались. Да, и есаул ещё просил поаккуратнее нам быть, чтобы ненароком в его людей ночью не пальнули. Пароль на сегодня «Дон», отзыв «Волга».

На ужин, чтобы не терять времени, сделали простую болтушку. Засыпали в кипяток фунтов пять пережаренной овсяной муки грубого помола и десяток сухарей, потом добавили выменянное у местных на нож топлёное масло и немного бараньего жира. С кашей эту еду, конечно, было не сравнить, но зато отделение готовкой не заморачивалось, и уже через пару часов после захода в аул оно дрыхло в полном своём составе на сеновале.

Тимофей проснулся от скрипа лестницы. Кто-то поднимался на их сенник, и поперечины с лесинами постанывали под тяжестью тела. Вытащив из кобуры пистоль, он постарался как можно тише взвести курок.

– Эй, кто там? Не пульни! – донёсся знакомый голос. – Свои!

– Демьян Ерофеевич, ты бы хоть на нижней ступеньке слово молвил, лезешь как кот за сметаной в сени, – опуская обратно курок, проговорил Гончаров. – А если бы я и правда стрельнул?

– Ну ведь не стрельнул же, – заметил, усмехнувшись, командир третьего отделения. – Потому как любопытно, кто это там лезет. А гаркни я, так точно бы кто-нибудь спросонья и с перепугу пульнул. Всё, время, Тимох, буди своих.

Середина октября, днём стоит жара, а ночью с близких гор веет холодом. Тимофей, притопывая, пошёл к пикету у северного въезда.

– Блин! Ну как же в этом времени везде и всегда темно ночами, – пробурчал он, споткнувшись о большой булыжник. – Никакого мало-мальского фонаря, вместо окон одни тёмные продухи, затянутые пузырём. Лучину зажгут в доме, а всё одно темень.

– Стой, кто идёт?! – послышался требовательный окрик, и щёлкнули ружейные курки.

– Свои, Дон! – крикнул пароль Тимофей, подходя к пикету.

– Волга! И ходют, и ходют, – пробурчал Антонов. – Сидел бы у повозок с Лёнькой, чего вот тебе неймётся, старшой?

– Зябко на одном месте сидеть, Герасим, – ответил Гончаров. – Да и вам со мной не скучно.

– Да мы так-то не скучаем, – хмыкнув, сказал Еланкин. – Степан байку про то, как вы у персов баранов украли, рассказывал. Обхохочешься.

– На караульном посту тихо положено стоять и ночь слушать, Колька, – заметил Тимофей. – Я уже за два десятка шагов знал, где вы стоите.

– Так и мы ведь слыхали, как ты ругнулся, Иванович, – не унимался драгун. – Видать, ногу зашиб? Тут голышей полно на обочине валяется.

– Тихо! Помолчи! – толкнул его локтем Герасим. – Слышите, нет?

До пикета долетел перестук копыт.

– Еланкин, бегом к повозкам, бодрствующую смену поднимай! – рявкнул Гончаров. – И Копорскому скажи, что мы коней услыхали, может, и наш это разъезд, казаков-то они без всякого шума прошли, а всё же лучше настороже пока быть.

Паренёк убежал по дороге туда, откуда только недавно пришёл командир отделения, а трое оставшихся на въезде защёлкали курками, приводя оружие к бою.

– К рогаткам подъезжают, окликаю? – спросил Герасим.

– Давай! – разрешил Гончаров. – Так-то немного, пара десятков их, по звуку. Но лучше уж посторожиться.

– Стой! Кто такие?! – рявкнул Герасим. – А ну стой, стреляем!

– Свой, свой ми, эй, убери фузей! – донёсся отзыв с дороги. – Не стреляй, да?!

– Говори пароль тогда!

– Дона и Вольга был слово, – откликнулся всё тот же голос. – Какой слово хочешь, да? Казак пропустить нас, ты не пропустить, да?

– Тьфу ты дурачьё, всё в кучу перемешали. – Ярыгин сплюнул. – Татарский разъезд, похоже, прискакал.

– Старший пусть сюда подойдёт, остальные на месте! – скомандовал Гончаров. – И не шали, руки на виду чтобы всё время были. Всем остальным за рогатки не заезжать! Коней покалечите.

Один из всадников спешился и, сдвинув в сторону одну из преград, прошёл к часовым. Ярыгин выбил из кресала искру на трут и, раздув его, подсветил лицо подошедшего.

– Али-и?! – воскликнул удивлённо Гончаров. – Вот это встреча! Ты же вроде в Карабахе, в ханской охране?

– О-о-о, Тимо, – протянул, улыбаясь, здоровяк, когда узнал драгуна. – Я нет охрана, я ага, я старший конный сотня. Конязь от Аракс нам говорить скакать туда-сюда и смотреть. Мы скакать.

– Разъезд князя Орбелиани, – пояснил своим Тимофей. – Я Али уже года два, а то, может, и три знаю. Он в местной коннице за нас воюет.

– Да, да, Орбелиани, Орбелиани, – зачастил тот. – Конязь до Эривань посылать, у река Аракс скакать.

Донёсся топот пары десятков ног, и к пикету подбежал Копорский с драгунами.

– Разъезд союзной конницы, ваше благородие, – доложился Тимофей. – Старшего я хорошо знаю.

После расспросов поручик приказал раздвинуть рогатки, и три десятка всадников, ведя за собой коней, прошли в селение.

– Тимо! Хорошо, да? Увидеться, да? – Али помахал рукой.

– Знакомец твой говорит, что к персам подмога подошла. – Копорский кивнул вслед разъезду. – Генералы Портнягин с Орбелиани волнуются, как бы неприятельская конница к Эривани не прорвалась или на Тифлисскую дорогу не вышла. Если последнее случится, мы сами тогда в блокаде окажемся. Ладно, дежурьте дальше. Ещё часок, Тимофей, постоишь и пересменку сделаешь. Как людей Ступкина поднимешь, своё отделение в бодрствующую смену переводи, а там уже вскоре и светло станет.

– Слушаюсь, ваше благородие. Есть через час провести пересменку.

После побудки нестроевые чины занялись своим прямым делом – заготовкой фуража и провианта у местных. Никакой грубости и насилия в этом деле не позволялось. Территорию Эриванского ханства предполагалось включить в состав Тифлисской губернии, и его люди после принятия присяги сразу бы становились подданными империи. Активных врагов из местных власти делать не собирались. Всё решалось миром, старейшинам пояснили, что за всё будет заплачено серебром по определённой казной цене. Они попробовали было, как это и водится, хорошо поторговаться, но главный полковой интендант был человек ушлый. Он сразу сослался на то, что цену на закуп назначил сам белый царь, и заметил, что, если они не отдадут всё сейчас за серебро, придут персы и выгребут всё за так. Серебро можно закопать в кубышке под деревом, а вот барана, гуся или мешок овса ты уже так просто не спрячешь. В общем, повозки загрузили уже часа через три после полудня. Выступать в ночь не рискнули и в обратный путь вышли только лишь на следующее утро. Три десятка союзной конницы шли по предгорью вместе с драгунами.

– Вот служба у этих! – Чанов показал на ехавших впереди всадников. – Весь день после разъезда дрыхли, потом ночью тоже, само собой, поспать им было нужно, а теперь и вовсе с нами поехали. Ох, какой серьёзный дозорный разъезд у них!

– Может, скучно им али страшно, – предположил, хохотнув, Блохин. – А ты всё ворчишь, Ваня. Пускай с нами идут, вместе сила более грозная кажется. Не нападут хотя бы.

С заросшего лесом склона грохнул короткий злой залп. Чайка вздрогнула и, истошно, как-то по-человечески тонко взвизгнув, завалилась на бок. Тимофей еле успел выдернуть ногу из стремени и, ударившись коленом о каменистую землю дороги, взвыв, перекатился. Пуля подняла фонтанчик пыли рядом, он привстал и огляделся. Огонь вели с правого склона. Впереди на дороге виднелась пара десятков всадников, которые тоже стреляли прямо из сёдел. Суетились и кричали разбегавшиеся от повозок нестроевые. Выкрикивали команды Кравцов и Копорский. Вот россыпью ударили из своих мушкетов и штуцеров драгуны.

– Крутиков, людей на склон! – рявкнул штабс-капитан. – Четвёртый взвод, за мной!

Взвод поручика Копорского и всадники из союзной конницы устремились за неприятелем. Спешившиеся драгуны подпоручика полезли по склону вверх. Тимофей вскочил на ноги и похромал к Чайке. Та уже доходила, хрипела, дёргала ногами, по её телу пробегала дрожь.

– Чайка, Чайка. – Опустившись рядом, он положил её крупную голову себе на колени. – Ну как же так?! Ну почему?! Чайка!!

– Бум! Бум! Бум! – гремели выстрелы. Слышались крики, вой, вокруг метались люди. Мимо, чуть-чуть не сбив, пронеслась со вьюком обезумевшая лошадь. Всё, Чайка прикрыла глаза, её тело ещё раз дёрнулось и обмякло. Опустив голову кобылы, Тимофей подошёл к боку и, нагнувшись, потянул за приклад мушкета. Тот не поддавался.

– Зажало. Ну давай же, давай, выходи! – прорычал он, поднатужившись.

– Ала-а! А-а-а! – раздался рёв, и из кустов противоположного, более пологого левого склона выскочили десятка три бородатых воинов с саблями и ружьями в руках.

Рванув на себя мушкет, Гончаров отскочил с ним к повозкам.

– Все, кто есть живой, ко мне-е! – заорал он, выдёргивая из боковых ножен штык. – Ко мне, драгуны! Сюда с оружием! Сюда!

Трое нестроевых, услышав призыв, кинулись к нему, у двоих были при себе ружья, уже хорошо. Штык пристёгнут, он вскинул мушкет и выпалил в упор прямо в голову перса, подбежавшего первым. Тяжёлая пуля раскидала ошмётки костей, крови и мозга. Бежавшие следом двое замедлились, с ужасом глядя на падавшего товарища.