Андрей Булычев – За храбрость! (страница 31)

– Ничего, ещё немного, – ответил тот другу. – Я-то вон теплее многих одет. Лицо только мёрзнет. Обожди, сейчас проторю дорогу. Пошли, родная! – Он потянул за повод Чайку. – Ещё часок – и в долине затишье будет, покормлю.

По проторённой передовым дозором узкой дорожке прошёл взвод, за ним эскадрон, а потом и весь драгунский полк. Вскоре эта пробитая в снегах дорожка расширилась, и по ней уже топала замёрзшая пехота, а потом, переваливаясь и застревая в колее, потянулся обоз с артиллерией. После двухнедельного перехода изнурённое до крайности русское войско наконец-то достигло границ Ахалцыхского пашалыка. Понимая, что вести боевые действия в таком состоянии невозможно, Гудович дал своим людям три дня отдыха.

– Тепло, неужели дошли, – блаженно шептал, подставляя лицо солнцу, Лёнька. – Думал, уже вусмерть заколею. Как же хорошо-то, господи.

– Пошли, Лёнь. – Тимофей поднялся с нагретого камня. – Нужно лошадей напоить и обиходить. Вспомни, когда ты последний раз свою Марту чистил?

– Да нужна ей была в такой мороз чистка как собаке пятая нога, – проворчал друг и, закряхтев, поднялся на ноги. – Эй, Ваньки, пошли к коням! – крикнул он двум гревшимся неподалёку драгунам. – Быстрее дело сделаем – быстрее к ночёвке изготовимся.

Чайка с шумом втягивала в себя холодную чистейшую воду, только что набранную из горной речушки. Тимофей гладил её морду, и кобыла прядала ушами.

– Тоже утомилась, моя хорошая, похудела, – ласково приговаривал он, теребя чёлку.

– Всем хороша драгунская служба, да вот мороки в ней больше, чем в пехотной, – проговорил подставлявший кожаное ведро с водой своей кобыле Ярыгин. – И чего вот в кавалерию эту я загремел?

– Чем это тебе, Рыжий, кавалерийская служба плоха? – вскинулся Чанов. – Только недавно сам рассказывал, как в госпитале перед пехотинцами похвалялся, что ты верхом как барин ездишь, а они своими сапогами по земле топают.

– Да ведь и мы вона всё больше на ногах в этих горах ходим, – пожав плечами, ответил Степан. – Это уж кто за Кавказом в Рассеии службу на конях несёт, те да. Те всё больше в седле ездят, а я уже тут вторые сапоги на камнях стоптал. А самое обидное, мы в передовых всё время шли, дорогу всем в снегах торили, а теперь пехота с обозными уже у костров битый час валяется, а мы тут с лошадьми вошкаемся. Они все утром дрыхнуть будут, а нам опять лошадей поить и чистить. Ну обидно ведь!

– Так просись в пехоту, дурак, чего ж ты жалобишься?! – зло рявкнул Кошелев. – Тимофей Иванович, ты у нас бумаги горазд писать. Подай прошение на «гербо́вой» полковому командиру, пущай он этого олуха в мушкетёры отсель сплавит. А я свой гривенный на белоснежную «орлёную» для такого дела не пожалею.

– Дядька Федот, да чё сразу прошение?! – всполошился Ярыгин. – Я же просто так, с устатку это. Уже прям и пошутковать нельзя.

– Шуткуют по-другому, Стёпка, – заметил Чанов. – А у тебя обида и злость в голосе. Лошадей ты не любишь, общество, артель не ценишь. Когда чего делать надо в бою, норовишь за спиной всегда быть, отсидеться. Ленивый опять же. Когда в готовщиках очередных, так наша артель самая последняя ужинает.

– Люди просто так говорить не будут, Степан, ты слушай, слушай. – Тимофей вылил остатки воды из кожаного ведра и туго свернул его. – Всё справедливо тут было сказано. За лошадью хуже всех у нас в отделении смотришь. Сколько раз я уже потёртости под потником у неё находил? Подперсье с пуками как следует не затянуто, узда пасть рвёт. В шерсти мусор невычищенный. Два раза уже из-за тебя вахмистр выволочку устраивал. Вот дождёшься ты у меня! Может, тебя и правда в обозные сплавить? Будешь там мешки с фуражом таскать.

– Да за леность Савелий Иваныч с него три шкуры в нестроевых спустит, – хохотнув, сказал Блохин. – У него ведь там не забалуешь. Через полгода Рыжий поротый и с горбом ковылять будет.

– Братцы, ну ладно вам, ну вы чего? – с дрожью в голосе проговорил Степан. – Понял я всё, прощение просим. Ну куда же я без вас? Мы же с вами вместе в штыковую. Мы же из одного котла сколько ели? Виноват, чего уж там говорить. Поправлюсь.

– Ну-ну, поглядим, – хмыкнул Тимофей. – Ладно, ребята, коней отведём к выпасу, стреножим – и к костру. Там уже, небось, Балабанов всё нам сготовил.

В сгущавшихся сумерках вся предгорная часть долины была усыпана кострами. Драгуны шли между ними к своему месту, солдатские артели поужинали и теперь устраивались поудобнее для ночного отдыха. Слышался негромкий говор и покашливание.

– Застудились ребятки, – проговорил шедший рядом Кошелев. – Война-то как следует ещё даже не началась, а уже, говорят, десятка полтора под камнями схоронили. Чего бы солдатам шинель не разрешить на себе нести? Неужто же начальство не знало, что в горах в это время такое творится? Нет ведь, как на парад, в летнем мундире погнали.

– Приказ был, Васильевич, лишнего на себе не нести, – ответил Тимофей. – Только лишь ружьё и по сорок зарядов в патронной сумке. Всё остальное в обозе за войском ехало. Их сиятельство заботу о солдате проявил, чтобы он налегке по горам шёл и меньше утомился. А на деле, видишь, как оно вышло.

– Заботу, – проворчал тот. – А ежели турка сейчас вдруг нагрянет. Мы-то ладно, сдюжим, а вот кони? Их даже рысью не заставишь теперь скакать. От силы только самым лёгким аллюром да саженей двести. В карьер бросить и думать даже не моги. Кавале-ерия!

Около артельного костра суетился Балабанов. Постелив на каменистую землю попоны, драгуны сели в тесный кружок.

– Елистрат, подавай! – Гончаров махнул рукой. – Помощь тебе нужна?

– Са-ам спра-авлюсь, – протянул тот и, поднатужившись, снял с костра большой котёл.

После трёхнедельного перехода отряд под командой Гудовича шестого мая 1807 года подошёл к Ахалкалаку. Это была небольшая, но сильная по меркам этого времени крепость. Её гарнизон состоял из двух тысяч опытных воинов, а на стенах было выставлено более пятидесяти разнокалиберных пушек. Высокая толстая каменная стена венчалась двумя ярусами бойниц с зубчатыми укрытиями для стрелков наверху.

Всё это рассматривал дозор драгун, перейдя вброд небольшую речку.

– Чего там у тебя получается, Тимофей?! – крикнул Копорский. – А ну-ка! – И подъехал ближе. – Дай гляну.

Унтер-офицер вставил карандаш в гнездо внутреннего кожаного листа сумки, закрыл её и протянул изрисованный лист подпоручику.

– Ого, смотри-ка, и правда похоже. А я гляжу, ты, помимо пистольных ольстредей, на себя ещё чего-то эдакое нацепил. Думал, такая лядунка, что ли? В строю хоть не носи её, в походе-то ладно. К пистолям-то вашим, что на себе таскаете, давно уже привыкли, а тут ещё чего-то появилось.

– Удобная эта вещь в походе, ваше благородие, – заметил Гончаров. – Особенно для того командира, которому писать много приходится.

– Ну-ну, носи, коли удобная, – согласился Копорский. – Только тут вот ещё одну насыпь укажи. – Он ткнул пальцем в бумагу. – И то, что турки ворота с внешней стороны на две трети камнями завалили. Понятно почему?

– Чтобы ядром не пробили?

– Именно. Самое слабое место в крепостях – ворота. Помнишь, как в Нухе их пушкой сбили, а потом и мы все через огонь пробежали? Да-а, а ведь самое слабое место и тут тоже были бы ворота. – Он с сожалением покачал головой. – Но вот же, укрепили. Чанов! – позвал подпоручик, и к нему подъехал драгун. – Сейчас, как только Тимофей допишет и дорисует, возьмёшь у него ту бумагу, крикнешь с собой двоих, и скачите быстрее к полковому командиру. Доложишь господину подполковнику, что у тебя донесение с рисунком и схемой укреплений от передового дозора. Потом обратно к нам.

– Слушаюсь, ваше благородие. – Иван козырнул. – Калюкин, Вотолин, ко мне подъезжайте!

Целый день русское войско подтягивалось к крепости и обкладывало её. Расположив в двух верстах от северной стены осадной лагерь, русский главнокомандующий послал коменданту требование о сдаче. Никакого ответа на это, однако, не последовало. Раздражённый Гудович вторично написал коменданту письмо, в котором говорилось: «В последний раз советую вам и требую, чтобы вы сдали мне крепость немедля, иначе вас ожидает неминуемая гибель. Представляю в пример то, что многие турецкие крепости с их многочисленными гарнизонами и артиллерией не смогли устоять против высокославных российских войск, коими я тогда начальствовал и теперь же командую. Я взял их штурмом, где от одного упорства кровь наших собратий пролита реками. Анапа, Суджук-кале и Хаджибей примерные тому свидетели. Показав вам, что воевать я умею, ещё раз обращаюсь к вашему человеколюбию и уверяю вас моим словом, что в случае вашей покорности вы сами будете отпущены, а гарнизон получит пощаду».

Похоже, Гудович искренне верил, что одно только упоминание его имени побудит турок к сдаче. Но и второе его письмо осталось также без ответа. Граф был в гневе и приказал начать бомбардировку. Два дня гремела канонада, однако нанести критических повреждений укреплениям не удалось. Блокировать крепость далее не было ни средств, ни времени, и Гудович решил идти на приступ.

Вечером восьмого мая командиры зачитывали генеральную диспозицию штурма.

– …Три штурмовые колонны строятся в определённых им общей диспозицией местах… – долетало до стоявшего в шеренге Тимофея. – …Первая колонна генерала Тихонова и Гудовича идёт на предместье, а потом на стену, третья генерала Портнягина на стену и цитадель…