Андрей Булычев – Южный рубеж (страница 43)
– Да-а… – протянул он, – Дела ты грандиозные у себя там затеял, Андрей Иванович. Обучение воинов новому ратному искусству, то вообще дело серьёзное, а то, что наши воинские традиции да умения не только не забываешь, но ещё и развивать пытаешься, то вообще достойно уважения. Чудно, конечно, для меня многое, и непривычно всё как-то у тебя, но полагаю, что время всё рассудит и определит правду, а то, что, неверное, в итоге отсеет или отсечёт. Непросто, ох непросто пробиться через боярскую косность да их природное чванство! Они всегда только о своём личном интересе да о своей мошне пекутся. Знаю, знаю, как на тебя помои лили на недавнем Высоком Совете все эти торгаши. Ну да их дело это гривны считать, а наше – свою землю ратным железом оберегать!
И с этим Андрей был полностью согласен. Решено было действовать совместно, не дожидаясь подхода новгородского ополчения под предводительством столичного Посадника и Тысяцкого. А для этого было необходимо выдвинуться в Торопец пораньше, сразу же после Рождественских праздников, и объединить уже свои силы с князем Давыдом Мстиславовичем под его Торопцом.
Забрав пришедшие из германских земель инструменты и оборудование для ремесленной обработки металла, по большой воде две груженые ладьи Сотника готовились к отправке в родную усадьбу.
– Ты мне всё труднее и труднее задачи ставишь друг, – улыбнулся провожающий на пристани Путята, – Ладно, заказанное тобой ремесленное оборудование для обработки металла, ради которого мы все ремесленные мастерские в германских землях перевернули, в итоге всё же нашли и вывезли. Тут-то понятно, что ты это всё ради развития своего оружейного производства затеял.
Родственников твоего грека Аристарха из Кафы торговой ладьёй вытащить нужно? Хорошо, вывезли, а с ним и ещё заодно несколько ремесленников с семьями прихватили, что захотели тоже бежать от монгольского гнёта.
Тут тоже понятно, они прекрасные мастера и всегда будут полезны в поместье.
Ну, вот ради чего стадо оленей от северных карелов и саамов тащить скажи мне глупому! Я вот этого вообще не понимаю. Чем тебе твои кони-то не угодили? У них же даже скорость хода выше. Да на оленях же вообще невозможно в бой идти.
И купец засмеялся, только представив Андрея верхом на олене с мечом и со щитом в руках.
– А вот зря смеёшься купчина, – улыбнулся Андрей, – Понятно, что верхом на них не навоюешься, да и ход у них медленней, чем у коня. Но вот там, где на лошади по болотам и большим снегам не пройдёшь, там зачастую только олени и смогут выручить. У них ведь копыта всегда к зиме обрастают длинным щетинистым волосом, вот и становятся они чем-то похожими на наши людские снегоступы и везде, где нужно пройдут. В корме этот зверь не прихотливый, а мясо его вкусное, в общем, я вижу только одни плюсы от их использования, – перечислял другу достоинства северной скотинки Сотник, – Самое главное в разведении – это правильно, для начала, их разместить, чтобы это место было хорошо продуваемым да прохладным. Тогда и гнус с мошкарой оленя не заедят, и сами они не сопреют под своей тёплой шкурой. Ну да у меня в войске уже есть пара десятков северных карелов, да ещё, думаю, скоро столько же подтянуться на подмогу. Вот и будут в поместье следить за этим делом.
Чувствую я, друг, что придёт скоро время для ратных дел к северо-западу от нас. Если с племенем карелов у Батюшки Новгорода союз да полное согласие, то вот с финскими племенами Сумь и Емь исконная вражда во все времена была. А сейчас их ещё шведы на нас натравливают, обещая золотые горы да давая поддержку, если они только на нас с севера нападут. Так что, когда «по-серьёзному» в Карелии вспыхнет, вот тут-то ты и вспомнишь меня с этими самыми оленями, над которыми так сейчас любишь потешаться, – погрозил ему пальцем Андрей.
– Ну ладно, пошутили, и будет, пора нам уже отчаливать! – и друзья крепко обнялись, прощаясь на брёвнах причала.
Ладьям Сотника предстоял не близкий путь по мутным и холодным осенним рекам в своё далёкое поместье, где его давно уже заждались.
С ним, помимо команды, плыли ещё три десятка воинов, желающих служить под его началом да хорошо наслышанных о воинской славе и доблести новой рати. Плыли с ними так же несколько ремесленников со своими семьями и скарбом, пожелавшими переехать для продолжения своей работы и своего дела на новое место в те завидные условия, что им всем предложили.
Сидело тут отдельной группкой около десятка черноволосых и загорелых греков из тех, что удалось тайно вывезти Путятой из самой Таврии от жестокого монгольского гнёта. Было видно, как они сильно мёрзнут на пронизывающем октябрьском ветру, несмотря на все выданные им длинные шерстяные плащи да меха. Но им нужно было как-то потерпеть эти десять суток пути и уже тогда, как им было обещано, они смогут войти в свой новый дом, где уже смогут спокойно жить, не опасаясь за свою жизнь и судьбу детей. Помимо пожилых родителей Аристарха, жены Елены и их троих детей, плыли вместе с ними зодчий каменных дел Александр и портной Феодосий со своей женой и с двумя детьми. Людьми они были довольно грамотными и интересными, так что за беседами как-то удалось скоротать это долгое плавание.
А на десятый день показалось уже и устье Поломети, где их заметил разъездной дозор бригады, и теперь до дома оставался только день хода.
Глава 7.В усадьбе.
Конец октября–самое неуютное время в центральной и северной Руси. Не зря его старинное название было «грязник». Обложные дожди пропитали всю землю и казалось, что сама влага висела, всё обволакивая, в воздухе. Вытяни руку и на ладошке начинают оседать её мелкие бусинки.
Перелётные птицы, сбившись в стаи, давно уже улетели на юг, и леса без птичьего пения стояли, казалось, пустыми, роняя свои последние жёлтые листья на землю.
Замерла жизнь и в самом Андреевском. Основные строительные работы на период распутицы были закончены, а строительные наёмные артели убыли до весны по своим домам. Призывно на заутреннюю и вечернюю молитву звонили колокола Храма святого Георгия, призывая своих прихожан. А над избами и большими двухэтажными казармами поднимался из печных труб дымок, показывая, что внутри, в их тёплых помещениях, укрытых от холода сосновыми бревенчатыми стенами, шла своя жизнь.
Непривычно для этого времени горели в ночи окна во многих избах, освещённых изнутри свечами да жировыми светильниками. За стенами крепости, между её внутренними строениями да в недалёком предместье, слободке, горели светлыми пятнами уличные светильники, освещая неярким жёлтым светом ночную осеннюю темень вокруг. Такое во время раннего средневековья могла себе позволить не каждая столица Западной Европы, утопая в грязи, вонючих отбросах и ночном мраке. А тут, вдали, в самой глубине северных русских лесов это всё уже начало входить в привычку, так же, как и то, что по бокам всех улиц и переулочков лежали выложенные из расщепленных половинок жердин тротуары, а кое-где уже и виднелись участки мостовых.
Внутри крепости да по улицам слободки уже можно было переходить, даже не замочив ноги. Но всё равно осень есть осень, и дежурные по Школе заставляли курсантов досуха чистить свои кожаные сапожки от налипшей на них грязи.
– Ты что ль, Гришка, за меня полы в коридорах будешь мыть и другой смене дежурство сдавать!? – злился старший курсантской смены, уч.сержант Лёнька, – Пока все не вычиститесь, в жизни твой грязный взвод вовнутрь не запущу!
– Ладно-ладно, не ори, что я поделаю, коли полигон размесили как на пашне, – устало согласился чумазый командир третьего учебного взвода. Сейчас почистимся все. Пошли, ребята, оттираться, сами знаете, с Лёнькой бесполезно спорить, он ещё с КМБ со всеми драться любит.
И, хохотнув над незамысловатой шуткой своего уч.сержанта, ребята пошли к навесу с щётками, корытами с водой да ветошью.
– Жалко ребят! – кивнул на мальчишек дневальный Оська, – Их взводный Онуфрий третий день вон лютует. Как «сидоровых коз» пацанов по полигонам да по марш броскам гоняет. Вот и лезут они поскорее в расположение, чтобы хоть в сушилке немного согреться.
– Да знаю я, – тяжело вздохнул Лёнька, – Ну что поделать, сами виноваты, нечего было Аристарху Константиновичу латинскую словесность срывать. Обнаглели совсем от доброты грека, вот и поплатились со своим мяуканьем, да хрюканьем на уроке. Теперь вот, и, правда, сами как свинки после грязного полигона выглядят.
Школа отроков была сформирована сразу после выпуска Курсов. Старшим школы был назначен прапорщик Кочет. Командирами же четырёх учебных взводов назначили старших сержантов Ермолая, Тита, Мартына и Онуфрия, как самых умелых и правильных в обращении с детьми дядек. Старшиной школы так же оставался заботливый Будим Ферронович. В каждом взводе помощником командира был назначен свой уч.сержант из ребят, и по два десятника уч.капрала командовали в нём учебными десятками. Требования суровой воинской дисциплины со стороны опытных и взрослых командиров в Школе старались совмещать с элементами самоуправления и самоконтроля со стороны самих курсантов, и это давало хорошие результаты.
Отроки были сыты и одеты. У каждого отделения-десятка была своя тёплая комнатка/кубрик, а у курсанта хорошая постель с личной тумбочкой и стулом. Многие из них в своей жизни вообще не спали ни на чём, кроме соломы или сена, да вообще редко когда сытыми-то спать ложились, а тут такое, подушки, простыни, контроль за чистотой рук и одежды. Да и вообще у них тут был свой коллектив и интересное мужское дело. А ещё была цель стать настоящими воинами, такими, чтобы ничуть не хуже вон того же Митьки, помощника командира первого взвода, или того же Азата, помощника командира второго, у которых на груди рядом с «Георгиями», появилось ещё по одной бронзовой медали – «Храбрости» за недавний августовский поход.