Андрей Булычев – Гром победы, раздавайся! (страница 49)
– Уйди в сторону, мелочь, сейчас большое орудие подкатится! – рявкнул усатый фейерверкер, подбегая к Егорову. – Вашвысокоблагородие, старший фейерверкер Тесов Игнат! Велено было по вашей улице мой единорог пустить. Главнокомандующий полевую артиллерию в город ввел!
– Друг дружке вы не помешаете, Тесов, наоборот, турки меньше высовываться будут, а значит, и слабее по вам стрелять станут, – ответил артиллеристу Егоров. – Выставляй, братец, свое орудие рядом с моими и бей по баррикаде. Ты ее своим калибром одним махом разберешь, а фальконеты будут пока здания картечью осыпать, чтобы ни одна гадина оттуда не высунулась!
Вскоре переулок заволокло клубами дыма от сгоревшего пороха. Два маленьких и одно большое орудие из него крушили оборону противника на этой, в общем-то, небольшой по меркам всего города улочке. То же самое сейчас происходило и по всему Измаилу. Турок было больше, но они вели бой разрозненными силами, не имея общего, централизованного управления. Александр Васильевич Суворов же, напротив, очень четко чувствовал «музыку» всего гигантского сражения и усиливал опасные участки войсковыми резервом и артиллерией.
Баррикаду разметало уже после третьего ядра, потом по ней прошлась крупная картечь, а в самом конце «подмела» и ближняя. Здания напротив, все в выщерблинах от картечин, были окутаны завесой от известняковой пыли.
– Вперед, братцы! – рявкнул Егоров и, припадая на раненую ногу, потрусил к перекрестку. Опережая командира полка, рванули в атаку егеря и гренадеры. В окна дома и в бойницы полетели гренады. Внутри оглушительно грохнуло, и десятки русских воинов нырнули в выбитые взрывами проемы. Там хлопали ружейные выстрелы и слышались душераздирающие крики. Еще один дом на пути к центру города был взят.
– Где черные всадники?! Где конная гвардия султана?! Где беслы?! – нависая над взятым в плен испуганным турецким командиром, кричал, вытаращив глаза, Лужин. Вид этого грязного, со шрамом на щеке русского, с окровавленной саблей в руках, ввел субаши в состояние ступора. Он жался к стене и испуганно визжал, понимая, что это конец и его прямо сейчас будет рубить и резать вот этот страшный русский, зеленый шайтан-егере.
– Давай, Митя, иди, у тебя лицо здесь самое ласковое, – толкнул Толсто́го Алексей. – Делай как я и говорил: заслони турка от сержанта спиной, крикни на него, можешь даже топнуть ногой для пущей правдоподобности. В общем, стань защитником пленного. А потом расспроси его по-доброму. Ты ведь знаешь немного по-турецки? Ну, вот и объяснись. Пообещай, что мы жизнь ему сохраним, пусть он, главное, расскажет, где нам этих беслы отыскать. Иди же, иди, давай, а то он сейчас точно со страху помрет. Переиграет Цыган. Где нам еще одного живого турецкого сотника найти?!
Около полудня войска колонны генерал-майора Ласси Бориса Петровича первыми достигли середины города. Здесь во дворце коменданта крепости Айдослу Мехмед-паши засело более тысячи янычар. Русские вели безуспешные атаки более двух часов. Наконец прибыл с четырьмя орудиями секунд-майор Островский. Единороги обрушили шквал картечи и разрушили ворота. Фанагорийские гренадеры пошли на штурм и перекололи всех находящихся во дворце штыками.
– Смещаемся правее к ханскому дворцу! – скомандовал егерям Алексей. – Передать всем нашим штурмовым отрядам и плутонгам: собираемся в единую колонну!
Вместе с особым полком Егорова пошел и первый батальон Свято-Николаевского гренадерского полка, командовал им после гибели Бестужева премьер-майор барон Корф.
Из дворца и прилегающих к нему казарм велся плотный ружейный огонь. Здесь с отборными своими воинами, остатками султанской гвардии и пятью сыновьями укрывался брат крымского хана Каплан Герай. Именно в этом месте и должен был находиться, по словам «языка», алай черных всадников – беслы.
Русские войска обложили дворец уже с двух сторон, а вот теперь и с северной стороны показались стрелки в зеленых мундирах.
– Уфимцев, орудия на прямую наводку! – скомандовал Алексей. – Бейте с единорогами Тесова крупной картечью по окнам и по главному входу! Никому ко дворцу близко не лезть, перекрываем пока эти две улицы!
На площади перед входом уже лежало несколько десятков трупов в русских мундирах. Подполковник из Полоцкого пехотного выстраивал штурмовую колонну для новой атаки.
– Елагин, подожди, опять людей без толку положишь! – крикнул командиру пехотинцев Алексей.
Орудия неподалеку грохнули, и они оба непроизвольно прикрыли уши.
– Сейчас артиллеристы пристреляются, гренадеры Свято-Николаевского и все мои вместе соберутся, вот потом и ударим вместе!
В это время распахнулись ворота и из внутреннего двора на площадь вынесся огромный табун лошадей. Обезумевшие от грохота, запаха крови и дыма животные неслись по улицам, сбивая на своем пути и турок и русских. Вслед за ними выскочила татарская конница.
– В каре-е! – прокричали командиры, сбивая вокруг себя солдат в шеренги. Здесь как никогда пригодились совни, не позволявшие всадникам неприятеля приблизиться вплотную. В отчаянной схватке татары прорубили через Полоцких пехотинцев проход на дорогу к Бендерским воротам. Пали расчеты орудий и фальконетов, и несколько сотен татар рванули вперед по улице.
«Все это неспроста, сейчас и беслы тут пойдут! – мелькнула в голове у Алексея мысль. – Положат всех татар и по их трупам наружу прорвутся!»
– Перекрыть проход! – рявкнул Егоров и побежал к улице, увлекая за собой егерей. Окровавленный фейерверкер, опираясь на колесо, поднялся с мостовой и застыл с дымящимся пальником у единорога. Время словно бы замедлилось. Алексей с отчаяньем понимал: он не успевает! Из боковых ворот выкатывала плотная колонна одетых во все черное всадников.
– В строй! Все в строй! – кричал Лешка, сжимая в руках штуцер с надетым на него штыком. – Плотнее стоять! Первая шеренга, с колена! Вторая и третья, стоя! Товсь!
В перемешанном строю застыли сейчас егеря, гренадеры и простые пехотинцы. Полторы сотни, не больше, все, что удалось сейчас сбить в этот заслон.
Топот конной массы накатывал на русских. Беслы скакали в мрачном молчании. Стоящий перед строем у орудия фейерверкер в мрачной усмешке поднес к затравочному отверстию пальник. Он уже погиб. Но у него еще есть он, этот последний выстрел в упор. За ребят! Сотня мелких картечин ударила в самую середину колонны, разрывая первые ряды конницы.
– Первая шеренга, огонь! – рявкнул Егоров. – Вторая, огонь! Третья, огонь!
По трупам, разбивая их в кровавое месиво, рвались вперед остатки лучшего в Османской империи конного алая. Рев сотен глоток, сверкание клинков, дикое ржание коней – все смешалось на площади перед ханским дворцом!
– На! – Лешка ударил штыком в грудь ближайшего врага, его конь встал на дыбы, и штуцер полковника вырвало из его рук. Блеснула сабля, другой всадник хлестнул стоявшего рядом Толсто́го и сам же получил удар клинка совни в лицо.
– Фарха-анг! – заорал Егоров, выхватывая свою саблю из ножен. – Фарханг!
Беслы прорубили проход, и их масса хлынула по нему в сторону Бендерских ворот.
– Уходят! – Алексей выхватил пистоль и выстрелил в скачущего прямо на него всадника. Конь убитого шарахнулся в сторону, и проезжающий мимо другой беслы хлестнул русского офицера своим клинком. У Лешки потемнело в глазах, и он осел на камни мостовой.
В отчаянном бою прорываясь сквозь город, полегло несколько тысяч всадников Каплан Герая, пал и он сам вместе с пятью своими сыновьями. За пределы города прорубилось только лишь две сотни беслы. Все остальные пали на узких улочках крепости.
В два часа пополудни все девять русских колонн прорвались в центр города. К четырем часам дня победа была одержана окончательно. Измаил пал.
Потери турок были огромны. В плен было взято не более девяти тысяч человек, из которых более двух скончались на следующий день от ран.
Согласно заранее данному Суворовым обещанию город по обычаю того времени был представлен во власть солдат. Вместе с тем генерал-аншеф принял меры для обеспечения порядка. Генерал Кутузов, назначенный комендантом Измаила, в важнейших местах крепости расставил усиленные караулы. Внутри города и в предместьях были открыты несколько госпиталей. Тела убитых русских увозились за город и погребались по церковному обряду. Турецких же трупов было так много, что был дан приказ бросать их тела в Дунай. На эту работу были определены многочисленные команды пленных из тех, кто не имел серьезных ранений. Но и при таком способе Измаил был очищен от трупов только лишь за неделю. После этого пленных направляли партиями в Николаев под конвоем казаков.
– Ваше высокоблагородие, господин полковник, вы меня слышите? – донесся, словно сквозь пелену, далекий голос. – Водички хоть ложечку испейте, Алексей Петрович, на мятке эта водичка настояна.
Лешка с трудом, медленно открыл глаза. Белая парусина над головой, и на фоне ее улыбающееся усатое лицо лекаря Мазурина.
– Ну, вот и славно, ну, вот и хорошо, глазки-то мы свои открыли, а ведь три дня не в себе были, – воркуя, словно бы с маленьким ребенком, Спиридонович поднес серебряную ложечку к губам Егорова. – Вот же какие мы молодцы, уже и пьем сами, совсем скоро и кашку кушать начнем.
– Что у меня? – еле слышно, с трудом ворочая языком, прошептал Алексей.