Андрей Булычев – Егерь Императрицы. Сквозь лед и пламя (страница 4)

Алексей поднялся и привычным движением поправил портупею с золотой саблей. В отсветах факелов его запыленное лицо казалось высеченным из камня.

– Всё, господа. Лишний скарб – на подводы, людей проверить по спискам. Кто не доел – доесть, кто не выправил обувь – выправить сейчас. В полночь – сигнал «Слушайте все». Четверть часа на сборы, и по прошествии их полк должен быть на дороге.

Генерал коротко кивнул, завершая совет:

– Все свободны.

Над разгорячённой зноем землёй Пьемонта застыла густая южная ночь. Воздух, неподвижный и тяжёлый, всё ещё хранил в себе дыхание дневного жара и горький аромат полыни. Звёзды в иссиня-чёрном небе казались небывало крупными; их холодный свет едва серебрил застывшие кроны олив. В полевом лагере стояла та особенная тишина, когда чуткое ухо ловит лишь редкое фырканье коней у коновязей, потрескивание сгораемых в костре сучьев да мерное дыхание сотен людей. И вдруг – ровно в полночь – этот покой распорол резкий, как удар хлыста, сигнал горна: «Слушайте все!»

В расположении 1-й роты 2-го батальона Южаков Иван вскочил, словно подброшенный пружиной. Спросонья сердце гулко заколотилось в груди, а руки по старой солдатской привычке уже нашаривали в темноте ранец и скатку. Ружья стояли поодаль в козлах, едва угадываясь во мраке смутными вытянутыми тенями.

– Матерь божья… – прохрипел рядом Лыков, воюя впотьмах со вторым сапогом. – Да что ж это, братцы? Полночь ведь! Никак, француз нагрянул?

– Хватит канителиться, а ну поторапливайся! – донёсся из темноты строгий голос взводного унтера. – Собирайтесь быстрей, ребята! Генерал велел до дневной жары три десятка вёрст отмахать, только потом еда будет. Наумка, Кузька – мешки тяни! Кто через четверть часа не в строю – тот у нашего Кисляя лишнего сухаря не выпросит!

Ротный каптенармус Кисляй, прозванный так за вечно недовольную мину и патологическую прижимистость, в этот момент наверняка самолично проверял увязку провиантских мешков на приданной кобылке, привычно ворча под нос.

Горшков, уже затянутый в ремни, зорко присматривал за сборами. Ещё когда отделение только-только провалилось в сон, ефрейтор тогда приметил в глубокой тени лагеря суету: в темени, едва подсвеченной парой фонарей, полковые готовщики споро грузили тяжёлые медные котлы на повозки. Громыхнуло железо, негромко выругался старший повар Иван Никодимович, и обоз, поскрипывая осями, ушёл в ночную мглу. Ему предстояло отмахать те самые тридцать вёрст вперёд, чтобы к приходу полка на новый бивуак каша уже упревала под котловыми крышками. Теперь же пришёл черёд вставать на марш и ротам.

Бивуак ожил мгновенно. Не было криков и бестолковой беготни – каждый егерь знал своё дело. Тьма наполнилась сухим шорохом скатываемых шинелей и приглушенным лязгом железа. Солдаты споро разбирали ружья из козлов, на ощупь проверяя, плотно ли сидят кремни в курке и не забились ли полки дорожной пылью. Когда батальон уже начал вытягиваться в колонну, Лыков коротко хмыкнул, поправляя на плече ремень.

– Глянь, Ванька, третья рота-то как вышагивает… Прямо аменинники.

– А чего им не шагать? – отозвался Южаков, подтягивая лямку заплечника. – На ужин, сказывают, Егоров им за особую резвость цельный бочонок вина выставил. Миланское, крепкое… Аккурат там по кружке на брата вышло, да еще и осталось. Небось, до сих пор кровь греет.

– Бочонок – это дело, – уважительно проворчал Тихон. – А то вначале кувшин на артель обещали. Выходит – не пожадничал Ляксей Петрович. За бочонок можно и до Турина рысью бежать. Сегодня мы прижмем, глядишь, и нам генерал каждому чарку пожалует. По холодку-то оно всяко скорее бежится.

Генерал-майор Егоров на своём гнедом уже выехал на обочину тракта. Он сидел в седле прямо, не шелохнувшись, вглядываясь в чернильную глубину дороги. Ему не нужны были часы – он чувствовал этот час словно бы кожей, по тому, как потянул из низины сырой ветерок и как замерли в небе звезды перед самым поворотом ночи.

– По-о-олк! – негромко, но так, что услышали в последних рядах, разнеслась команда. – Шагом… марш!

Колонна качнулась и пошла. С первым же шагом по ночной дороге Южаков почувствовал, как ночная свежесть смывает остатки сна. Вместо вчерашнего удушья и пыли, забивавшей легкие, лицо овеял чистый, прохладный воздух. Шаг шёл легко, сапоги мерно топали по прибитой подошвами земле. Тьма наполнилась глухим, утробным топотом тысячи ног, поскрипыванием ремней да редким металлическим звяканьем шомполов и тесачных эфесов.

Через пару часов хода, поднявшись на небольшой холм, разглядели у его подножия россыпь костров. Выскочившая из темноты пара конных егерей доложилась:

– Ваше превосходительство, два гренадёрских батальона из авангарда нагнали, их это костры! Командир эскадрона к вам послал сообщить, что караульные тех батальонов предупреждены, можете спокойно проходить, с испугу не стрельнут.

– Хорошо, – кивнул Алексей. – Капитану Воронцову сообщите, чтобы он послал подальше разъезд. Пусть попробует Шестой егерский нагнать, будем знать, насколько Багратион нас опередил.

– Слушаюсь! – козырнул ефрейтор, и всадники, развернувшись, ускакали в ночь.

Впереди, там, где дорога круто забирала к ручью, тьма казалась особенно плотной. Авангард из дозорной роты шёл цепью, рассыпавшись по кюветам, почти не дыша. Соловьёв двигался первым, то и дело замирая и ловя чутким ухом каждый шорох в ночи.

– Стой! Кто идёт?! – хлестнуло из придорожных кустов резким, надрывным окриком. Сухо щелкнули взводимые курки.

– Свои! – мгновенно, не повышая голоса, отозвался Соловей, давая знак идущим сзади. – Лейб-гвардии егерский полк, генерала Егорова! Смотри не стрельни, дурья башка! Мы из дозора!

Из густой тени придорожной акации высунулся ствол мушкета, а следом показалась высокая шапка-гренадёрка. Караульный из охранения тех батальонов, что спали за холмом, облегченно выдохнул, отпуская курок.

– Тьфу ты, леший… – проворчал он, вытирая пот со лба. – Напугали нас, братцы. Тише тени идёте. Мы уж думали – французские застрельщики крадутся, а тут вы. Конные проезжали, так их ведь издали слыхать. Чего крадётесь-то? Дорога, небось, вся наша.

– Положено! – коротко бросил вынырнувший откуда-то сбоку, со спины дозора, егерь с фельдфебельским галуном на мундире. Его смуглое, опалённое лицо в ночной тени казалось неподвижной маской, а шрам у надрезанного уха белел тонкой нитью.

Гренадер, до того едва не спустивший курок, лишь крякнул, возвращая мушкет на плечо. По спине пробежал холодок – он и не заметил, как этот тертый, со следами ожогов на лице «лешак» оказался рядом.

– Ишь ты, «положено» им.… – проворчал он себе под нос. – Крадутся, ровно волки лесные. Колонну-то вашу мы бы загодя услыхали, а вы же как тени. Чего таитесь? Говорю же – нет французов на дороге…

– Передовые, пошли! – махнул рукой фельдфебель, и дозорный десяток, мигом рассыпавшись, скользнул в темноту. – Дорога наша, когда на ней наш солдат стоит, а как он только с неё сошёл – она опять чужая, – фельдфебель вновь перевёл взгляд на караульного гренадёра. – Небось не в России сейчас на Московском тракте, а в иноземщине, так что гляди в оба и сторожись, коли жить охота. Плахин! Сёма! – крикнул он, обернувшись, и из-за спины вынырнул унтер. – Своих цепочкой вдоль правой обочины расставь, – приказал фельдфебель. – Смотреть в оба! Кто из темноты со стороны поля выныривать будет – того мордой в пыль! Потом, как полк пройдёт – нагоните.

– Слушаюсь, Фёдор Евграфович, – коротко ответил тот. – Взвод, справа растягивайся! Расстояние в цепи между каждым – десять шагов!

Егеря мгновенно, точно призраки, рассыпались вдоль правой обочины, исчезая в густой тени виноградников и придорожных олив. Гренадер на посту только и успел заметить, как в звёздном свете мелькнули последние спины в зелёных куртках, и тракт снова опустел. Но тишина длилась недолго.

Минут через пять послышался мерный топот. Сначала глухой, едва различимый из-за холма, а потом – слитный, тяжелый стук тысячи подошв по плотно сбитой земле. Из чернильной темноты вынырнула голова колонны первого батальона Скобелева. Егеря шли плотно, плечом к плечу, не растягиваясь. Слышно было только частое тяжелое дыхание людей да натужное поскрипывание грубой амуничной кожи и звон стали. Южаков Иван шел в своем отделении, стараясь точно попадать в след впереди идущему Лыкову. Ночная прохлада бодрила, сапоги, густо смазанные с вечера, не жали, и шаг шел легко, ровно. Ефрейтор Горшков, идущий с самого края, изредка поправлял сползавшую лямку мешка у Наумки, не тратя лишних слов и не сбивая ритма.

– Гляди, Ваня, – шепотом, одними губами произнес Лыков, косясь на обочину, – Плахина ребята стоят. Выставили цепочку.

Южаков только коротко кивнул, бережа дыхание.

Роты быстро шли по пустому тракту, оставляя позади огни лагерных костров, раскинутых в стороне от дороги.

Шестой полк нагнали на третьи сутки марша ближе к вечеру. Армейские егеря были измождены до крайности. Они с трудом переставляли усталые ноги. Мундиры их, белёсые от въевшегося пота, висели мешками на ссутулившихся плечах. Многие шли, расстегнув воротники, с черными от пыли губами. Когда гвардейская колонна Егорова, выдержавшая дневной отдых в тени и накормленная, начала обходить армейцев по обочине, по рядам Шестого полка прошел глухой завистливый ропот. Гвардейцы шли ходко, плечо к плечу, чеканя шаг по запекшейся земле так, словно только что вышли со смотра. Пыль из-под их сапог облаком накрывала уставших армейцев, заставляя их еще сильнее кашлять и отворачиваться от дороги. Южаков, проходя мимо осунувшегося егеря, присевшего на пыльную обочину, невольно отвел взгляд. Ему было неловко за свою бодрость перед этим вконец измотанным солдатом.