Андрей Бондаренко – Желтая роза в её волосах (страница 5)

Говорите, здесь всегда – Вечное лето? Плесните-ка – ещё – Мартини… Скорее всего, я тут зависну – надолго. Возможно, что и навсегда. Между тропиком Рака и тропиком Козерога, Говорят, медленно летят – года… Я зависну, не думая о хлебе насущном. Бананы и кокосы – падают прямо в руки – всегда. Сиеста – многочасовая. И Любовь, говорят, места эти посещает — Разборчиво, иногда… Что ещё надо – чтобы подбить Итоги? То ли всей Жизни, то ли – только – Её проявлениям частным? Вдруг, здесь навсегда останусь, подражая многим? Счастливым – в конечном итоге. Или – несчастным… Вдруг, год проспав, объевшись цветками лотоса, Я вернусь, всё же, в свой Мир – прежний? Где метели метут – целый год – без роздыха. Всё метут и метут – без бонусов на Надежду. Вернусь к той девчонке – с глазами серыми. Словно, та вода – в знакомом роднике. Со словами – на удивленье – несмелыми, Что родились – негаданно нежданно – в этом тропическом далеке… А вечерами зимними, хмурыми, промозглыми, Что сразу наступают – по окончанию короткого лета, Я буду ей рассказывать – веками нескончаемыми, долгими — О тех местах, где небо и море – одного цвета…

Так случилось, что обратно пошли только через одиннадцать месяцев с небольшим. Вдвоём с Фьордом. Доктор Мюллер заживо сгорел в одной из славных карибских эскапад. Мари тоже умерла, как будто колодезная вода – в деревянном ведре – покрылась тонкой корочкой льда…

Не будем здесь об этом. Про это – роман целый надо писать. Напишу, в обязательном порядке. Честью клянусь. Тем не менее.

Посовещались и пошли в норвежский Берген.

«Кошка» была приписана к порту Барселоны. Да, собственно, какая разница? Хозяин яхты – доктор Мюллер – погиб. Да и все наследники его – также.

Решили, что в Бергене поставим «Кошку», оплатим стоянку на полгода вперёд, Власти известим, а дальше – не наше дело…

Еле Фьорда уговорил зайти в Синиш.

Пришли, встали к причалу отведённому, сошли на берег. Стали бабушку Наталью искать – нет нигде.

Парнишка местный подбежал, лопочет что-то, зовёт куда-то. Благо Фьорд, проплавав много лет по морям и океанам, превратился в самого натурального полиглота. Перевёл всё – пусть, и через пень-колоду.

Пришли на место. Кладбище – древней не бывает. На самом краюшке притулилась могилка скромная, табличка: – «Natali Ivanova 1932–2002». Ниже – текст на португальском языке.

Переписал я тщательно этот текст, через полгода, уже в Питере, мне его на русский перевели:

Жёлтое солнце в её волосах. Утро над быстрой рекой. И о безумных и радостных снах Ветер поёт молодой. Жёлтое солнце в её волосах. Жаркий полуденный зной. И о мечтах, что сгорели в кострах, Ворон кричит надо мной. Синее море, жёлтый песок. Парус вдали – одинок. Ветер волну победить не смог, И загрустил, занемог. Жёлтая роза в её волосах. Кладбище. Звёздная ночь. И бригантина на всех парусах Мчится от берега прочь. Камень коварен. Камень жесток. И словно в страшных снах Маленький, хрупкий, жёлтый цветок Плачет в её волосах…

Постояли, повздыхали, помянули. Утром дальше отправились.

Через шесть суток вошли в бухту Бергена.

Красиво, ничего не скажешь. Солнце в волнах яркую радугу запускает, на берегу домишки жёлто-красные выстоялись в ровные ряды.

– Эй, Фьорд! – говорю. – Посмотри, красота-то какая!

А Фьорд совсем в другую сторону смотрит. Там, на молу пирса, девчонка стоит невысокая, а рядом с ней – два пацана-погодка белобрысых, лет по восемь-десять.

– Прощай, Андреас! – Фьорд говорит. – «Кошку» сам поставишь.

И, как был, сиганул – в полной амуниции – за борт.

Пришвартовался я кое-как. Ткнулась «Кошка» бортом в шины резиновые, прибитые к причалу, да и замерла послушно. Умная – девочка.

Да, думаю, и мне, судя по всему, пора на Родину. И девчонка своя там ждёт, Фьордовой и не хуже совсем. И киндеров – пару…