Андрей Болотов – О душах умерших людей (страница 4)

Третья и величайшая выгода и польза может проистечь вам от того то, что вы, спознакомившись короче со всем существом своим, а особенно с душой своей и всеми обстоятельствами до ней относящимися, а особенно узнают, чем и каким образом можно человеку все дурные и пагубные в себе стремительства, склонности, страсти и привычки уменьшать, угнетать и отчасти совсем истреблять, а добрые возбуждать и увеличивать<…>

Четвертою выгодою может почесться то, чтобы получив обо всем том нужные понятия, в состоянии будете всю жизнь вашу и деяния располагать так, чтобы они с назначением своим были сообразны и могли быть угодны вашему создателю и удостоиться его благоволения и ждать особливой его к себе милости.

Пятая выгода и польза произойдет для вас от того что, что в состоянии будете удобнее и с меньшим для вас трудом и отягощением исполнять все должности, коими обязаны относительно к Богу, к самим себе и ко всем прочим вместе с вами на свете живущим людям, ибо вы будете знать, как вам за всякое дело именно и с самого начала приниматься и как удобней и лучше производить оное в действо, чего множайшие люди совсем не зная, имеют от производства хороших дел великие и нередко непреоборимые затруднения и от самого того всего реже их производят.

Шестую можете вы иметь от того ту выгоду, что, пользуясь сим самопознанием, можете вы уже здравее судить и о истинном благополучии и блаженстве, какое человек от нынешней жизни имеет и получить может, и не ослеплять себя ложными, и для искания сего не жертвовать всем своим временем и трудами: к доставлению же себе истинного, употреблять уже верные и истинные средства и чрез то великое делать оному поспешествование.

Наконец, седьмая и пред всеми наиважнейшая выгода от самопознания может быть для вас та, что оная, доставляя вам множество разных житейских выгод, покажет вам вкупе и вернейший путь к достижению бесценного блаженства и в будущей жизни, и будет вас побуждать к шествию по оному для приобретения сего не гиблющего сокровища»[37].

В диалоге «Старик со внуком, или Разговоры у старого человека с молодым его внуком» Болотов все время возвращается к необходимости познания самого себя. Диалог включает в себя «Разговор о человеке и о нужных сведениях об нем», «Разговор о слабостях каким подвержен человек», «О нужном покровительстве Божием человеку», «О том, зачем человек живет на свете», «Разговор о люблении самих себя», «Разговор о должностях к самим себе», «О люблении других человеков вообще», «О должностях общественных ко всем людям», «О должностях общественных, состоящих в деяниях» и т. п.[38]

Если в мире вещей господствует довольно жесткий детерминизм, то человек в своих поступках обладает определенной свободой. Болотов полагает, что «Божеское намерение состояло <…> в том, чтобы нас ему сделать, чтобы мы сами собою дела производить могли <…>. Он не хотел нас сделать такими, чтобы мы подобны бездушным машинам были. И дела принужденные делали, которые собственно от нас самих зависят, не так как мельница или часы»[39]. Человек может делать как угодное Богу, так и противное его воле. Однако не всегда он хорошо понимает, какова же эта воля. Поэтому одной из главных целей его жизни должно стать понимание сущности Бога и стремление к выполнению предписанных им законов.

Болотов с сожалением отмечал, насколько представления о Боге далеки даже от катехизисных его характеристик. В особенности его потрясло то, насколько невежествен в этом отношении простой народ. В статье «О незнании нашего подлого народа» Болотов приводит подслушанный им характерный диалог, который я приведу здесь во всех подробностях.

Разговаривают два «разным господам принадлежащие служители», жалуются друг другу на тяжелую жизнь. Стали говорить о смерти.

«Вот, – сказал вздохнувши один, – живи, живи, трудись, трудись, а, наконец, умри и пропади как собака». – «Подлинно так, – отвечал ему другой, – Покамест человек дышит, до тех пор он и есть, а как дух вон, так ему и конец»[40]. Болотов был поражен: «Сии слова привели меня в такое удивление, но я больше дивился, как из продолжения разговора их услышал, что они и действительно с телом душу потерять думают. Не мог я долее терпеть сего разговора, но, растворив окно, прикликал их к себе и им более сей вздор врать запретил. Они ответствовали мне, что лучше того не знают и про душу почти все они так думают; а как я их спросил, разве они про бессмертие души и про воскресение из мертвых никогда не слыхивали, то сказали они мне, что хотя в церкви кой-когда про воскресение они и слыхивали, но то им непонятное дело и что тому статься невозможно, чтоб согнившее тело опять встало, а, наконец, что им то достовернее кажется, что душа после смерти в других людей или животных поселится<…> Всего же больше меня удивило, что я из слов их усмотрел, что все христианство их состоит в том, чтоб кой-когда сходить в церковь, поставить образам свечки, помолиться Богу, послушать пения и питания, которого не разумеют, велеть отслужить через два в третий кой-когда молебен или по умершему панихиду, не есть в посты мяса, сходить к попу на дух и к причастию, нимало не зная, что сие значит, а впрочем, так жить, как живали их деды, то есть, наследуя во всем своим пристрастиям и желаниям, нимало о требуемом и для христианина о необходимо надобном обращении и очищении сердца своего не помышляя. Изрядное христианство, думал я в то время, а через несколько времени еще паче ужаснулся, когда узнал, что большая часть и самих учителей сих пастырей душевных, того не знает, чему бы им своих прихожан учить надлежало»[41].

В «Детской философии» он показывает разные точки зрения на понимание природы Бога и пытается найти слова, в одинаковой степени далекие как от обыденного непонимания, так и от чрезмерной усложненности. Один из героев, мальчик Клеон, задает один и тот же вопрос о Боге своей бабушке Луцинде и ученому соседу Грамотееву.

«Клеон. Когда, вы, бабушка, так много молитесь? И как сказывают, ни заутрени, ни обедни, ни вечерни не пропускаете, но все в церковь ходите; так я думаю, вы, сударыня, верно знаете, что такое Бог? <…>

Луцинда. Как мне не знать, мой свет! Уже Бога не знать! Но разве ты в церкви никогда не бывал?

Клеон. Я бывал, бабушка, в церкви, но его там не видывал <…>

Луцинда. И, глупенький! И образов ты не видел?

Клеон. Образа я видел, бабушка. Их у нас дома много. Но ведь это не Бог?

Луцинда. О дурачок!.. Это его святой лик, а пред ним ты и молись <…> Бог, знать, таков и есть, каким пишется <…> Лучше не умничать, а молиться прилежнее Богу <…>»[42]

Грамотеев дает ответ и вовсе не понятный ребенку: «Бог есть существо не повинно[43] и вина всяческим, сиречь всесилен, всемогий и всякия вины и естества преестественен»[44]

Только мать может растолковать как православный Символ веры, так и метафизические смыслы понятия. Вот как она беседует о Боге со своими детьми:

Феона. О, матушка! Пожалуйте же нам скажите, что такое Бог и какой он.

Г. Ц^хх Изволь, моя радость! Я расскажу вам все, сколько мы о нем знаем или знать можем <…> Его совершенно узнать никакому человеку невозможно. Он чрезвычайно велик, а мы пред ним чрезвычайно малы, и разум нам к тому не достаточен, чтоб мы его, так сказать, насквозь могли провидеть, или, как называется, мыслями своими его постигнут, почему он и называется непостижимым (155) <…> Надобно самому Богом разве быть, кто его совершенно, и так совершенно, как самого себя, узнать хочет<…>. Однако <…> мы знаем уже много об нем и с нас, конечно, и того будет довольно <…> Богом называем мы то, отчего мы, отчего свет, и все что на свете есть, начало и бытие свое получило<…> Например: вы родились от меня, я от батюшки, батюшка от дедушки, дедушка от прадедушки, тот – от другого, сей от третьего, и так все шло по порядку, покуда до первого человека дойдем, от которого мы се произошли. Итак, мой свет, первый сей человек не сам же собою родился<…>, а надобно чему-нибудь быть, кто б первого человека сделал<…> Так же и со всем светом.

Прежде сего того не было. Откуда же все это взялось? Ведь не само же собою сделалось? А надобно чему-нибудь быть, от чего бы это все начало и бытие свое получило<…>. Отчего все взялось и началось и есть Бог<…> Он сделал небо, он сделал землю, он сделал первого человека и все прочее, и потому называем мы его Творцом и Зиждителем<…>

Бог не человек, а он Дух<…> Дух такое нечто, чего я тебе описать и пересказать не могу, для того что здесь на свете ничего такого видимого нет, чтобы на дух походило<…> Он не вещество, но отменное от всякого вещество<…> Веществом называется то, чего мы либо видеть, либо слышать, либо осязать можем, или другими чувствами ощущать, и всякая такая вещь называется вещественная вещь или материя <…>

Феона. Так потому, сударыня, мы Бога видеть не можем?

Г. Ц^хх Не можем, мое сердце, потому что он дух, а не вещество, а дух мы не можем видеть для того, что глаза наши так уж сделаны, что духа видеть не могут.

Клеон. И никогда мы, матушка, Бога не увидим?

Г. Ц^хх Увидим, мой свет, но только разве, когда мы умрем.

Клеон. Да чем же и каким образом мы его тогда увидим, сударыня?

Г. Ц^хх Хотя точно того сказать не можно, каким образом и чем мы его увидим, но только думать надобно, что душою, моя радость, потому что такого плотного тела, каково нынешнее, тогда на нас не будет, которое теперь душе нашей видеть его мешает.