Андрей Болонов – Операция «Крепкий поцелуй» (страница 10)
– А к нам гости, – подмигнул Лоуфорд, протягивая президенту стакан с виски. – Лола и Юдит. Между прочим, начинающие киноактрисы… – Лоуфорд обернулся и послал обнадеживающую улыбку стоящим у него за спиной девицам: – И, вполне возможно, будущие звезды Голливуда!
Кеннеди с любопытством обвел оценивающим взглядом слегка стушевавшихся девиц, взял из рук Лоуфорда стакан и приподнял его в приветствии.
– Приветик, крошки! – весело воскликнул он, сделав большой глоток. – Водичка сегодня чудесная – очень рекомендую!
Девицы переглянулись.
– А я купальник не взяла, – смущенно пролепетала Юдит.
– Может, у вас найдется что-нибудь? – поинтересовалась Лола и тут же осеклась, заметив сквозь прозрачную воду, что на Кеннеди нет купальных плавок.
– Милые барышни, – рассмеялся Лоуфорд, – когда вы станете суперпопулярными, купальники пригодятся вам для фотосессий на обложку журнала «Лайф», а сейчас не вижу смысла прятать под клочками материи ваши замечательные прелести.
И подавая пример, Лоуфорд сбросил с себя халат и, сверкнув загорелыми ягодицами, нырнул в воду.
Девицы еще раз переглянулись, хихикнули и, быстро скинув с себя всю одежду, с отчаянно-веселым визгом бултыхнулись в бассейн.
На стол директора ЦРУ упала пачка фотографий: вот Олейников на скамейке возле церкви кайзера Вильгельма читает газету, вот долговязый мужчина выходит из метро, вот Олейников разговаривает с ним, затем долговязый берет из рук Олейникова ту самую банкноту…
– Но это невозможно! – вскричал Даллес, откидываясь на спинку кресла. – Не далее как пару недель назад вы сами утверждали, что Рей Стоун – один из лучших наших сотрудников в Западном Берлине!
– Я был в нем абсолютно уверен, сэр, – сухо ответил сидевший напротив него генерал Тоффрой. – И пока у меня нет особых оснований доверять Дедалу.
– Однако факт остается фактом, – покачал головой Даллес. – На встречу Стоун пришел, явка сработала, пароль – тоже, банкноту с микрошифром он взял.
Тоффрой молчал, теребя пальцами подбородок.
Даллес встал из-за стола, прошелся по кабинету и, закурив свою любимую трубку, задумчиво уставился в окно.
– Вы установили наблюдение за Стоуном? – наконец спросил он.
– Пока ничего подозрительного, сэр. Честно говоря, я не очень верю…
– А что за текст на банкноте? – перебил его Даллес. – Удалось прочесть?
– Дедал утверждает, что ключ к шифру ему неизвестен, но задание резиденту как-то связано с операцией по дезинформации. Русские хотят убедить нас, что их ядерный потенциал намного меньше нашего. Я передал копию банкноты нашим специалистам, они работают, но пока результата нет.
– Ну и что вы планируете делать?
– До следующего контакта Дедала с резидентом КГБ в Париже еще три недели. Дедал хотел остаться до этой встречи в Европе, но я предложил, чтобы он приехал в Америку. Здесь я смогу организовать соответствующую проверку.
– Вы предложили? – удивился Даллес. – А если он исчезнет? Вы должны были привезти его с собой!
– Он не исчезнет, сэр. Если это игра русских, то он должен ее продолжить, а если он действительно работает на нас, то не исчезнет тем более. В любом случае зачем же демонстрировать ему мое недоверие? Я предложил ему немного отдохнуть, развлечься, сказал, что он это заслужил.
– И он легко согласился?
– Он согласился, когда я сказал, что ему стоит повидаться со своим стариком-отцом, который весьма неважно себя чувствует. Сегодня Дедал вылетает.
– И вы устроите ему проверку?
– Так точно, сэр. По форме «Doomsday»[16].
– «Doomsday»? – прищурился Даллес. – И даже включая…
– Да, сэр, – опередил его Тоффрой, – даже включая стадии «Ад» и «Рай».
– Заканчивается посадка на рейс авиакомпании «Пан Америкэн Ворлд Эйрвэйз», следующий до Лос-Анджелеса с промежуточной посадкой во Франкфурте… – гулко пронесся по залам западноберлинского аэропорта Темпельхоф голос диктора.
Олейников, помахивая небольшим чемоданчиком в руках, подошел к стойке регистрации и протянул паспорт и билет.
– Добрый день, мистер Грин, – заглянув в документы, приветливо улыбнулась ему дежурившая на стойке девушка. – Ваш багаж оформлять до Франкфурта или сразу до Лос-Анджелеса?
– До Лос-Анджелеса, солнце мое, сразу до Лос-Анджелеса! – одарил Олейников барышню ответной улыбкой и, поставив свой чемодан на багажную ленту и получив квитанцию, направился к выходу на летное поле.
Спустя мгновение двери центрального входа в аэропорт распахнулись, и по каменному полу звонко зацокали каблучки-шпильки.
– Будьте добры, один билет до Лос-Анджелеса через Франкфурт на сегодняшний рейс! – пробудил задремавшую было кассиршу запыхавшийся женский голос в окошке кассы.
Кассирша подняла блеклые глаза и сквозь зевок еле разборчиво пробурчала:
– Продажа билетов на этот рейс закрыта, регистрация уже закончилась.
– Что же делать? – всхлипнул женский голос. – Мне очень, очень нужно в Лос-Анджелес!
Кассирша неторопливо полистала расписание и наконец предложила:
– Через час рейс до Лондона, с пересадкой – в Нью-Йорк. Дальше уже как-нибудь доберетесь.
– Давайте! – быстро протянула в окошко деньги тонкая женская рука.
– Ваше имя, пожалуйста, – попросила кассирша, доставая бланк билета, и осеклась, уставившись на массивный, невероятной красоты рубиновый перстень, сверкнувший на пальце пассажирки.
– Эльза… Эльза Рух, – отдернула руку Алена, заметив изумленно-завистливый взгляд кассирши.
Самолет набрал высоту. Соседнее место было свободно, Олейников устроился поудобнее, закрыл глаза и уже было задремал, как сквозь накатывавшие волны сновидений до него донесся доброжелательно-бархатный бас:
– Позвольте теперь я угощу вас стаканчиком виски?
Олейников открыл глаза – с бутылкой виски в руках, сверкая белоснежными зубами, Петру улыбался тот самый чернокожий певец-толстяк, чье выступление так понравилось ему во время встречи с Тоффроем в кабаре «Кэт-Кит-Клаб».
– Джим, Джим Кинг, – протянул руку певец. – Тогда я не успел представиться – меня позвали на сцену, мы даже не допили наш виски.
Олейников улыбнулся в ответ и протянул руку:
– Ваше имя я видел на афише. Кинг![17] Вы и впрямь настоящий король… король сцены!
– Это мой сценический псевдоним, – слегка смутился Кинг. – Вообще-то мое настоящее имя Вандула Мзикубуба Зумакухле Мнгомитузулу, но, к сожалению, не все могут это выговорить.
Олейников рассмеялся, жестом приглашая Джима присесть рядышком.
– Питер Грин, журналист, – представился Петр.
– Во Франкфурт? – спросил Кинг, втискивая пышные телеса в очевидно узкое для них пространство между подлокотниками соседнего с Олейниковым места. – Или до конечной?
– До конечной, – улыбнулся Петр.
– Прекрасно! – обрадовался Джим, наконец-то усевшись в кресле, и показал на бутылку скотча: – А то бы я один не осилил…
Перед ними тут же возникла стюардесса.
– Попрошу вас, – сухо обратилась она к Джиму, – занять свое место в хвосте самолета!
– А в чем дело? – нахмурился Петр. – Насколько я знаю, правила дозволяют занять любое свободное место.
– Крошка, наверное, родом из Алабамы или Джорджии, – вздохнул, пытаясь встать с кресла, зажатый крепкими объятиями подлокотников Джим, – и привыкла, что в автобусах у них первые ряды только для белых.
– Джим, останься! – удержал его за руку Олейников и повернулся к стюардессе. – Вы, наверное, не знаете, что закон о сегрегации в транспорте был отменен еще пять лет назад? Я – журналист и думаю, что руководству вашей авиакомпании вряд ли понравится, если в газетах напишут о проявлении расизма на борту.
Стюардесса задумалась, фыркнула и, пренебрежительно глянув на Джима, удалилась с надменным видом.
– А что вы все так за него ратуете? – подозрительно нахмурился Хрущев, сидя задрав коленки, в ярко-красном надувном круге, покачивающемся на ласковых черноморских волнах. – Сначала Тусклов, теперь ты вот.
Плавающий вокруг него Бережнев (с неизменной для морских купаний белой кепкой на голове) отфыркнулся от ударившей в нос волны и выдал заранее подготовленный ответ:
– Молодежь в руководстве нужна, Никита Сергеевич, вы же сами говорили. Старики за пайки держатся, работать уже не могут. Вы их правомерно критикуете, но они в глаза критику принимают, а за глаза вас недолюбливают. Шепчутся между собой. Пока брожение в кипение не перешло, надо бы и ЦК обновить, и КГБ почистить. А он – идеальная кандидатура.
– Я ж его раньше как сына любил, – с обидой в голосе выдавил Хрущев, пытаясь подтянуть сползающие с первосекретарских ягодиц черные семейные трусы, – а он с фанфароном с этим – с Киреченко связался, каждый день к нему бегал, докладывал…