Андрей Богданов – Перо и крест (страница 13)
Бориса Годунова, а в Москву приглашенного Лжедмитрием I, который даже ввел его в сенат. Правда, довольно скоро Гермоген примкнул к противникам самозванца и был выслан из Москвы за публичную критику его католических симпатий. На патриарший престол Гермоген был возведен волей Василия Шуйского, которому преданно служил. Именно Гермоген руководил расправой над Хворостининым, так что у того были все основания негативно отозваться о патриархе. И все же в „Словесах дней, и царей, и святителей Гермоген - наиболее положительный герой!
При Шуйском, писал князь Иван Андреевич, Гермоген „украшал святой патриаршеский престол". „Видел добрый пастырь царя малодушествующего, много помогал ему своим искусством и не смог спасти того, ради которого принял от всех людей многие беды". Гермоген, по словам Хворостинина, был „истинный пастырь наш и учитель изрядный". Князь Иван не хотел обманывать читателя, представляя Гермогена идеальным духовным вождем. Как и все русские люди в Смутное время, патриарх испытывал колебания и делал ошибки. В ряде случаев паства ополчалась на высшего иерарха, в свою очередь Гермоген выступал против большинства. Иногда патриарх „уязвлялся страхом перед людским шатанием, иногда безстрашием украшался". Главное - он являлся кротким учителем, кротостью поучая людей следовать божественному уставу.
Дойдя до рассказа о Гермогене, Хворостинин отошел от хронологической последовательности в изложении: он был целиком захвачен мучительными размышлениями, душевной болью, сомнениями относительно этой фигуры Смутного времени, в которой для князя Ивана Андреевича зримо выражалась роль церкви в разделенном гражданскими конфликтами обществе. Те, писал Хворостинин, кто получал от патриарха благословение, низринули его с пастырского престола.
„Я видел неиствующих на его величие, и распылался мыслью своей, и душей болел за него, ибо видел пастыря, пораженного своими козлищами, которые вместо волков бодали и уязвляли своего владыку. Хотя я больше всех перенес от него гонений и граблений, жил в тиранстве под его властью (имеется в виду заточение. - А. Б.), но никогда не мыслил на него лукаво, а больше всех скорбел о нем, и стремился спасти его, и не мог спасти, потому что его гневом был обращен в ничто!"
Человек, которого Гермоген объявил еретиком, сумел оценить положительные качества своего гонителя, „истинное свое и благочестивое исправление ему отдать". В немногих словах, на частном примере Хво-ростинин показывает трагизм борьбы с „еретичеством", бившей по людям, сохранявшим свою совесть и человеческое достоинство. „Любимые и славные" для Гермогена люди призывали Хворостинина стать, как и они, тайным врагом патриарха, „обещая…, - пишет князь, - многотысячное обогащение", надеясь заставить переступить через свою совесть „юности моей ради". Но Хворостинин сохранил верность Гермогену и верность себе.
Недаром в критический момент гражданской войны, когда захватившее власть после свержения Шуйского правительство „семибоярщины" призвало на московский престол польского королевича Владислава и волны интервентов заливали всю страну, „украшенный сединами" патриарх со слезами обнял молодого Хворостинина: „Ты более всех потрудился в учении, ты ведаешь, ты знаешь". „Книжное любомудрие" князя Ивана Андреевича более не вызывало у патриарха подозрений, напротив, Гермоген надеялся, что искушенный в науках юноша поймет его позицию. Я никогда не призывал в Москву интервентов, говорил патриарх, это ложь, что я вооружаю и поддерживаю „неединоверное воинство, которое, нарушив клятву, обладает нами через свое слово. Вы свидетели моим словам: я никогда такого не говорил! Одно проповедовал вам: облекитесь в оружие Божие, в пост и в молитвы… Се оружие православия, се сопротивление в вере, се устав закона! А кого нарекли царем (то есть Владислава. - А. Б.), если не будет единогласен вере нашей, не будет нам царем! Если же будет верен - да будет нам владыка и царь!"
Во время этого разговора Хворостинин был еще при дворе, участвовал (как и Гермоген) в таких событиях, как отправка посольства к осаждавшему Смоленск королю Сигизмунду с прошением отпустить на московский престол его сына Владислава. Автор сочинения „Словеса дней, и царей, и святителей" не снимает с себя ответственности за последовавшие трагические события, не старается задним числом разделить людей на патриотов и „изменников", как это было свойственно историкам. Те, кто, несмотря на протест Гермогена, насильственно постриг, а затем и выдал врагам Василия Шуйского, „обольстили нас и так, благодаря многим обманным речам и легкости ума нашего, столицу нашу захватили и народ оскорбили". Лишь когда Сигизмунд арестовал посланное к нему посольство и после кровопролитной осады взял город Смоленск, защитники которого погибли, но „не сдались, не преклонили перед врагом головы своей", после ужасающей резни, устроенной интервентами в Москве, позиции людей определились.
На место раздора гражданской войны пришло объединение сил в патриотическом Всенародном ополчении, выступившем против интервентов и тех русских, которые „как враги единоплеменникам своим были, пожигая и губя нас". Патриарх Гермоген, отказавшийся сотрудничать с изменниками и их хозяевами-поляками, был заточен и уморен голодом в Чудовском монастыре в Кремле. Прошло время, и князь Хворос-тинин, уже закаленным во многих сражениях воином, смог вернуться к своему духовному отцу.
Соратник Минина и Пожарского, князь Хворостинин одним из первых вошел в осзобожденный Кремль и узнал у немногочисленной уцелевшей братии Чудова монастыря, где похоронено тело нового мученика - Гермогена. Плач Ивана Андреевича над гробом патриарха - одна из искреннейших и драматичнейших страниц древнерусской литературы. Суровый воин, не стыдясь слез, оплакивал Гермогена как любимого отца и „заступника веры нашей".
Но тут же, над гробом, поразило князя Ивана Андреевича мучительное сомнение, сопровождавшее его потом многие годы. Он „вспомнил и был ранен мыслью", что, как говорят, патриарх призвал людей к вооруженной борьбе с интервентами, рассылал письма, поднимавшие народ на восстание. Может ли духовный пастырь способствовать массовому кровопролитию (а „кровь пролилась великая от его учительства")?! И пришло Хворостинину на ум „преподобного Ануфрия Великого слово: „Лучше биту быть, чем бить, укоряему быть, а не укорять, и принимать бьющего, как милующего, и оскорбляющего, как утешающего". Вспомнил князь и сходные мысли апостола Петра.
„И так подумал: недостойно духовному лицу дерзать на поучение к кровопролитию, следует ему отстраняться и удаляться от мирского, как учит нас преславный псалмопевец пророк Давид, говоря к Богу: „Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего!" И ведь Господь ему создать храм не повелел, говоря: „Пролил ты много крови и не возведешь церкви моей".
Мысль о том, что слово духовного лица может рождать ненависть между людьми, сталкивать народы в кровавой битве, терзала христианскую душу Хворостинина. Сам он не видел греха в том, что, как воин, поднял меч на защиту российской государственности. Хворостинин и далее продолжал военную службу. В начале 1613 года князь уже воеводствовал во Мценске, обороняя границу от польских войск, сражаясь с казаками Заруцкого. Затем, до октября 1614 года, в числе пограничных „больших воевод" Хворостинин командовал Сторожевым полком, базировавшимся в Новосили. Неприятель был отбит, и в течение трех лет Иван Андреевич мог наслаждаться миром.
В 1618 году королевич Владислав предпринял новое решительное наступление на Москву по Смоленской дороге. С юга его поддерживала армия гетмана Сагайдачного. Казаки рвались к русской столице, сметая стоящие на их пути крепости, но от Переяславля-Рязанского, где обороной командовал князь Хворостинин, враг был отбит. За защиту города 13 марта 1619 года воевода был пожалован „у царского стола" драгоценным кубком и собольей шубой ценою в 160 рублей. Но даже во время упорных боев с неприятелем Хворостинин не забывал поразившей его мысли о причастности духовного пастыря к кровопролитию, особенно страшному, когда политические враги оказываются врагами идейными.
Командуя обороной Переяславля, Иван Андреевич беседовал об этом с архиепископом Феодоритом, „вопрошая его о посланиях патриарха - как тот прельстил народы и ополчение ваше к своей погибели поднял? Он же (Феодорит. - А. Б.), духовной ради любви, во внутреннюю комнату пошел и письмо самой патриаршеской руки дал мне". На этом „Словеса дней, и царей, и святителей московских" во всех известных списках обрываются, и завершение мысли Хворостинина нам неизвестно. Возможно, князю слишком тяжело было продолжать…
Полагают, что он писал свои „Словеса" по возвращении с войны в 1619 году. Религиозная нетерпимость, вспыхнувшая в России в Смутное время и принесшая стране бесчисленные дополнительные жертвы, еще более усилилась тогда в связи с возвращением из польского плена митрополита Филарета (отца молодого царя Михаила Романова), вскоре ставшего российским патриархом [5]. Слова „католик", „латинянин" звучали в Москве как „злейший враг". Настрадавшийся в плену, Филарет испытывал жгучую ненависть к иноверию, и католичеству в особенности; укрепление этой ненависти в пастве он считал особо важной миссией патриаршего престола. Для искоренения действительного или мнимого „латинского влияния" в России применялись чисто инквизиционные методы…