Андрей Богданов – Александр Невский (страница 51)

Кроме того, вышеупомянутый архиепископ желает навестить тебя. Поэтому мы обращаемся к твоему королевскому величеству с молениями, предостережениями и настойчивыми просьбами, дабы ты подобающим образом принял его как выдающегося члена Церкви, дабы ты отнесся к нему благосклонно и с уважением воспринял то, что он посоветует тебе ради спасения твоего и твоих подданных. Мы же, следуя совету того же архиепископа, позволяем тебе воздвигнуть упомянутый храм.

Писано в Лионе, в XVII Календы октября, года VI»[162].

Из текста грамоты ясно видно, что восторги папы об обращении князя в католичество породил вовсе не ответ Александра Невского на первую грамоту (никакого намёка на его ответ вообще нет), а отчёт крайне честолюбивого папского легата в Пруссии и Ливонии Альберта фон Зуербеера по поводу разрешения Александром построить католический храм во Пскове. Ничего нового в такой практике не было. Русские имели православные храмы на своих торговых дворах в Германии и по всей Балтике, а немцы, готландцы и иные заморские гости — в Великом Новгороде.

Возможно, такой храм был и во Пскове, но в ходе освобождения города от оккупантов в 1242 г. пострадал. В любом случае, Александр Невский не имел никаких оснований запрещать строительство католического храма, коли во Псков часто приезжали католики. Русские, в отличие от их западных соседей, не боялись за свою веру и не имели привычки искоренять чужие храмы. А легат Альберт выдал согласие Александра за «обращение» князя в католицизм. Впрочем, судя по папской булле Альберту от 7 сентября 1247 г., мечтательный легат в ещё более восторженных выражениях рапортовал о готовности принять католичество Даниила Галицкого, его бояр и даже священства Галицко-Волынской земли.

В отношении Александра Невского нельзя даже утверждать, что он одно или оба послания получил. Представить, что «люди из окружения Альберта Зуербеера», которые, по мнению учёных издательниц обоих посланий, должны были передавать их Невскому, догнали князя в ставке Батыя, затруднительно, а уж под Каракорумом — и подавно невозможно. Но дело с храмом в Пскове вполне мог решить княжий наместник (как положено по Судной грамоте Александра — с посадником и сотскими). Разрешительная грамота наместника была бы написана именем князя, что и могло ввести в заблуждение Альберта.

Папе Иннокентию, переживавшему трудные годы войны с императором сидючи в полузаточении у французов в Лионе, любые подобные известия были в радость. Легат и архиепископ Альберт даже получил от него авансом разрешение носить на Руси архиепископскую мантию, что означало согласие Иннокентия IV на включение русских земель в границы архиепископских владений. Только это были лишь пустые мечтания.

Как отнёсся к инициативе своего наместника и псковских властей сам Александр, торжественно вернувшись в Великий Новгород с митрополитом Кириллом и епископом Ростовским в 1251 г., мы можем предполагать по тому, что археологами следов католического храма XIII в. в Пскове не найдено. А генеральный ответ князя на притязания католиков был вполне однозначен. Во второй грамоте папа просил пустить в гости своего легата и «подобающим образом принять его как выдающегося члена Церкви», отнестись к нему «благосклонно и с уважением воспринять то, что он посоветует».

Судя по Житию, Александр Невский принял папских посланцев уважительно, посоветовался в мудрыми людьми и решил, что священную историю знает не хуже католиков, а вера их Руси не подходит: «От вас учения не примем!»

Житие Александра Невского о приёме папских послов

«Однажды пришли к нему послы от папы из великого Рима с такими словами: “Папа наш так говорит: “Слышали мы, что ты князь достойный и славный и земля твоя велика. Потому и прислали к тебе из двенадцати кардиналов двух умнейших — Агалдада и Гемонта, чтобы послушал ты речи их о законе божьем”.

Князь же Александр, подумав с мудрецами своими, написал ему такой ответ: “От Адама до потопа, от потопа до разделения народов, от смешения народов до начала Авраама, от Авраама до прохождения израильтян сквозь море, от исхода сынов Израилевых до смерти Давида-царя, от начала царствования Соломона до Августа и до Христова рождества, от рождества Христова и до распятия его и воскресения, от воскресения же его и вознесения на небеса и до царствования Константинова, от начала царствования Константинова до первого собора и седьмого — обо всем этом хорошо знаем, а от вас учения не примем”. Они же возвратились восвояси».

Столь же критично следует судить и о высказываниях католических авторов, свидетельствующих о якобы готовности властей Западной Руси признать власть папы. Плано дель Карпини первым написал об этом желании Даниила Галицкого, его брата Василька и даже «епископов» Галицко-Волынской Руси:

«Киевляне же, узнав о нашем прибытии, все радостно вышли нам навстречу, именно они поздравляли нас, как будто мы восстали от мертвых; так принимали нас по всей Руси, Польше и Богемии. Даниил и Василько, брат его, устроили нам большой пир и продержали нас против нашей воли дней с восемь. Тем временем они совещались между собою, с епископами и другими достойными уважения людьми о том, о чем мы говорили с ними, когда ехали к татарам, и единодушно ответили нам, говоря, что желают иметь господина папу своим преимущественным господином и отцом, а святую Римскую церковь владычицей и учительницей, причем подтвердили все то, о чем раньше сообщали по этому поводу чрез своего аббата, и послали также с нами касательно этого к Господину папе свою грамоту и послов».

Прием Александром Невским папских послов. Художник Г.И. Семирадский

Неизвестно, насколько Плано дель Карпини, а затем Альберт Зуербеер преувеличивали слова галицких князей, и насколько те были серьёзны, делая авансы католикам. Очевидно, многомудрый князь Даниил Романович всерьёз хотел использовать влияние папы для того, чтобы получить реальную военную помощь в своей борьбе с татарами. Но его образ несгибаемого борца против татар несколько тускнеет при ближайшем рассмотрении.

В 1246 г., когда он тайно (абсолютно незаметно для всех русских летописцев, записывавших поездки в Орду даже не очень видных князей) ездил к Батыю, его брат Василёк недаром усердно, на протяжении нескольких дней поил Карпини и его людей. Те должны были или дать Даниилу компромат на Михаила Черниговского, или сами оговорить его перед ханом. Историки, кстати, так и спорят: люди Михаила или Даниила ездили на Лионский собор? Судя по тому, что казнён был Михаил, галицко-волынским князьям удалось добиться своих целей. Их главный и старейший соперник в борьбе за Западную Русь ушёл в небытие.

Но можно ли бросать столь тяжкое обвинение Даниилу Галицкому лишь потому, что с ним теснейшим образом общался в 1246 г. в Сарай-Бату и затем на обратном пути в Лион папский посланник Карпини? Увы, Галицкая летопись (в составе Ипатьевской летописи) подтверждает это обвинение вполне определённо. Пытаясь защитить своего излюбленного князя, летописец не только описал его визит в Орду в 1250 г. как первый, но и с излишним усердием подчеркнул отвращение, которое якобы питал к татарским обычаям князь Даниил. В летописи этот рассказ — целая эпопея, апофеоз правой веры, противостоящей язычеству (как будто вполне православные русские князья давно это всё не прошли). И всё это — для того, чтобы «отмазать» Даниила от реальной трагедии Михаила, показать, что он «не бывал», «не знаком» и «никаким духом не причастен» к событиям 1246 г.

Получив, после нескольких лет не слишком явного неповиновения татарам, требование Батыя: «Дай Галич!», Даниил, рассказывает летописец, «был в печали великой, потому что не укрепил землю, её города. И, обдумав с братом своим (Васильком. — Авт.), и поехал к Батыю, сказав: “Не отдам половину отчины своей, но еду к Батыю сам”. Отправился же на праздник святого Дмитрия, помолившись Богу, и пришёл к Киеву — держал тогда Киев (великий князь) Ярослав боярином своим Дмитром Ейковичем — и придя в монастырь архистратига Михаила, называемый Выдобич (Выдубицкий. — Авт.), и созвал паломников и монашеский чин, и сказал игумену и всей братии, да сотворят молитву о нём — и сотворили — да от Бога милость получит. И было так. И преклонившись перед архистратигом Михаилом, вышел из монастыря в ладье, видя беду страшную и грозную, и пришёл к Переяславлю.

И встретил татар, оттуда же поехал к Куремсе (военачальнику, орда которого кочевала в окрестных степях. — Авт.), и видел, что нет в них добра. От того начал болью скорбеть душою, видя обладаемые дьяволом скверные и колдовские бляденья, и Чингисхановы мечтания, скверные его кровопитья, многие его волхования. Приходящих царей, и князей, и вельмож Солнцу, и Луне, и Земле, дьяволу и умершим в Аду отцам их, и дедам, и матерям, водя около костра, (заставляли) поклоняться им. И скверную прелесть их слыша, очень начал скорбеть».

Все эти ужасы, как легко догадаться, означали всего лишь прохождение князем карантина и очищения огнём в орде Куремсы, а также разговоры о татарских обычаях, которые следует соблюдать в Сарай-Бату.

«Оттуда же, — продолжает летописец, — князь Даниил пришёл к Батыю на Волгу, желая ему поклониться. Пришедший же человек Ярослава Сонгур сказал ему: брат твой Ярослав кланялся кусту, и тебе кланяться! И сказал ему (князь Даниил): дьявол говорит из уст ваших! Бог да заградит уста твои, и не слышно будет слово твоё!