Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 77)
Пострадавшие — от вдов и сирот до влиятельных объединений предпринимателей — обращались за помощью к правительству, которое, однако, не спешило компенсировать их потери. Выплаты семьям мобилизованных, оставшимся без средств к существованию, оказались невелики. Предпринимателям, пострадавшим от блокады и военных действий, была обещана компенсация за счет будущей французской контрибуции.
К материальным лишениям, которые испытывали разные слои общества, добавилась боль военных потерь. Число немецких солдат, погибших во время войны, составило около 45 тысяч человек. Эта цифра кажется небольшой по сравнению с гекатомбами первой половины ХХ в., однако для тогдашнего немецкого общества она была весьма ощутимой. Число умерших от ран и болезней оказалось еще более внушительным. Лишь немногие могли позволить себе позаботиться о погребении своих близких. Большинство павших на полях сражений были захоронены в братских могилах, от многих из которых уже через два-три года после войны не осталось и следа.
Однако все выглядело не так плохо, пока сохранялась надежда на короткую кампанию в стиле австро-прусской войны 1866 г. Череда стремительных побед, увенчанная Седанским сражением, вызвала настоящую эйфорию в германских государствах. Недавние страхи оказались полностью забыты. В городах началась сплошная череда праздников: салюты, иллюминации, факельные шествия сменяли друг друга. «Почти непрерывно поступающие известия о блестящих успехах немецких армий, — докладывал из Берлина в Штуттгарт вюртембергский посланник, — привели город в состояние лихорадочного возбуждения. <…> Весь город украшен флагами, <…> впечатление от блестящих побед при Вайссенбурге, Верте и Форбахе исключительное. <…> Перед дворцом короля постоянно находятся большие толпы людей, с нетерпением ожидающие новых известий. Королева должна была много раз выходить на балкон»[935].
Даже в тех германских государствах, где к пруссакам относились прохладно, победа при Седане вызвала всплеск национальных чувств. Гогенлоэ-Шиллингсфюрст, находвишийся в Мюнхене, говорил в середине августа о «непреодолимом, охватившем все классы народа желании быть причастными к великой битве»[936]. Первые дни сентября были тем временем, когда действительные настроения в германском обществе в наибольшей степени соответствовали тому, что рисовала официальная пропаганда.
Даже скорбные известия о больших потерях не смогли существенно повлиять на общий эмоциональный подъем. Однако эйфория имела и свою обратную сторону: после громких побед люди надеялись на скорое заключение мира. Когда этого не произошло — более того, кампания начала откровенно затягиваться — на смену восторгу пришло разочарование. Первые его проявления оказались заметны уже во второй половине сентября. К тому моменту в прессе развернулась дискуссия о германских целях в войне — дискуссия, в рамках которой все чаще раздавалось требование аннексии «исконно немецких» Эльзаса и Лотарингии.
Впоследствии и публицисты, и историки представляли это требование в качестве «идеи фикс» германской общественности. Делалось это с различной целью — от обоснования необходимости самой аннексии до оправдания Бисмарка, который под давлением общественного мнения не имел возможности смягчить свои условия. На деле ситуация была более сложной. Безусловно, значительная часть германского общества — в первую очередь националистически настроенные представители среднего класса — требовали «восстановления исторической справедливости». Твердила о ней и германская пресса, подхватившая эту тему после августовских побед. Идея аннексии находила поддержку у большинства политических партий. «После огромных усилий и жертв Германия не позволит лишить себя возвращения Эльзаса и Лотарингии, — писал 22 августа либеральный политик Рудольф фон Беннигсен своему однопартийцу Эдуарду Ласкеру. — По этому поводу существует только одно мнение»[937]. Фактически объединение Германии и приобретение Эльзаса и Лотарингии превратились в две части одного лозунга.
Однако прусское правительство, в свою очередь, активно использовало лозунг возвращения Эльзаса и Лотарингии для того, чтобы мобилизовать общественность, придать смысл дальнейшему ведению войны против Франции, сформировать общую цель и тем самым облегчить процесс объединения страны. Глава гессенского правительства Рейнгард фон Дальвиг, противник прусской гегемонии и Бисмарка, уже в последний день июля написал в одном из своих писем: «Если Пруссия одержит решительную победу и возьмет Эльзас и Лотарингию, ни сам король Вильгельм, ни мы не сможем избежать провозглашения его императором»[938]. Соответствующая кампания в прессе во многом стимулировалась и направлялась правительственными органами.
Второй важной темой правительственной пропаганды в германских государствах стала неизменная враждебность Франции. Журналисты скрупулезно подсчитывали, сколько десятков раз за последние два века германские государства становились жертвой французской агрессии. При этом постоянно проводились параллели с 1813 годом, с Освободительной войной против Наполеона I, которая сама по себе приобрела в немецком общественном сознании характер важнейшего с точки зрения национальной идентичности исторического мифа[939].
И все же в течение осени усталость от войны продолжала нарастать. Особенно ярко она проявлялась в южногерманских государствах. Даже капитуляция Рейнской армии в конце октября не смогла переломить эту тенденцию. Провинциальные чиновники докладывали в Берлин о том, что, несмотря на «энтузиазм», народ хочет мира и общее настроение ухудшается[940]. Пару недель спустя поражение при Кульмьере вызвало в германских государствах негативный отклик, совершенно непропорциональный действительному размеру бедствия. К этому моменту эйфория от первых побед окончательно улетучилась; в общественном мнении произошел серьезный перелом[941].
Растущая фрустрация выражалась, в том числе, в ненависти к французам, которую старательно культивировала верная правительству пресса. Именно это желание как можно скорее окончить войну и одновременно жестоко покарать «наследственных врагов» сделало столь популярным в самых разных слоях населения требование начать артиллерийский обстрел Парижа. И в армии, и в тылу отношение к французам становилось все более негативным. «Галлы переняли худшие черты римлян, не утратив свои худшие черты, — писал в своих мемуарах Генрих Фрич, врач, отправившийся на войну добровольцем. — Вероломные, лживые, высокомерные в час успеха, злобные, жестокие, несправедливые, быстро падающие духом в несчастье, такими описывал их Цезарь, такими они и остались»[942].
Зимой настроение достигло своей низшей точки. Праздники в честь успехов германского оружия практически полностью прекратились. В Южной Германии после капитуляции Меца их не было вовсе; новости о победах вызывали не столько радость, сколько беспокойство за судьбу близких, которые могли погибнуть в бою. Усталость от войны выражалась и в уменьшавшейся готовности немцев подписываться на военные займы и делать пожертвования на благотворительные цели.
Даже провозглашение империи не вызвало всплеска энтузиазма. Только окончание войны привело к новой волне ликования. Заключение предварительного мира, а затем и возвращение победоносных войск на родину вновь сопровождались массовыми торжествами, иллюминациями и салютами. День рождения императора — 22 марта — отмечался как общенациональный праздник.
Перед правительствами германских государств с самого начала стояло несколько задач. С одной стороны, необходимо было обеспечить войну в экономическом плане; с другой — произвести психологическую мобилизацию населения. Эти два направления были тесно связаны между собой, поскольку от массовой поддержки зависел размер того бремени, которое можно было возложить на население.
Именно поэтому пропаганде с самого начала уделялось большое внимание. В распоряжении Бисмарка находилось созданное еще в 1860 г. «Литературное бюро», включавшее в себя почти два десятка публицистов под руководством Морица Буша. Этот орган играл роль своеобразной пресс-службы, поддерживая контакты с верными правительству изданиями и в изобилии выпуская для них тексты нужного содержания. Сотрудничество далеко не всегда было бескорыстным — из так называемого «рептильного фонда» некоторые газеты получали в обмен на свою лояльность внушительные суммы. После начала войны Буш и несколько его помощников отправились вместе с Бисмарком на театр военных действий. Ежедневно они направляли в немецкие газеты многочисленные статьи, призванные представить происходящее в самом благоприятном свете. Они опровергали вредные с точки зрения канцлера слухи, полемизировали с политическими оппонентами, транслировали нужные идеи. Бисмарк прекрасно понимал, какую роль средства массовой информации могут играть в мобилизации германской общественности, и стремился задействовать все доступные ему рычаги влияния на прессу.
Впрочем, правительства других германских государств не отставали. Газеты, распространявшие пораженческие настроения или просто выступавшие с неуместной критикой, находились под постоянной угрозой различных мер воздействия. Несмотря на то что предварительная цензура практически полностью ушла в прошлое, законодательство германских государств предоставляло властям множество рычагов влияния на прессу. Конфискация тиража и денежные штрафы относились к числу наиболее распространенных приемов. Порой власти прибегали и к прямым запретам на выпуск той или иной газеты. Редактор одной из вюртембергских газет с иронией писал в выпуске от 2 октября: «В условиях свободы прессы, господствующей в настоящее время в Вюртемберге, <…> мы с разрешения высокочтимой цензурной комиссии позволяем себе перепечатать официозные сообщения, без собственных неловких комментариев». Местные власти иронию не оценили и конфисковали тираж[943].