Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 62)

Относительно незначительное число жертв со стороны мирного населения в ходе боевых действий также смягчало отношение к захватчикам. Гражданское население чаще страдало от перестрелок между французскими войсками и немецкими авангардами, чем от спонтанных карательных действий. На этот факт указало и расследование обстоятельств гибели четырех десятков жителей деревни Базейль под Седаном, бои за которую описаны выше[726]. Принимая во внимание оценки Ф. Рота, можно говорить как минимум об одной тысяче погибших и нескольких тысячах раненых гражданских лиц за семь месяцев боев. Львиная доля при этом пришлась на города Бельфор, Париж и особенно Страсбург[727], подвергшиеся осаде и артиллерийскому обстрелу не только укреплений, но и жилых кварталов. Население столицы Эльзаса пострадало особенно сильно: полтора месяца горожанам пришлось провести в подвалах, около 300 из них погибло, 1600–1700 было ранено, до 10 тыс. лишились крова[728]. Один французский публицист для наглядности предлагал экстраполировать эти цифры на столицу: если бы Париж пострадал от обстрелов в той же пропорции к числу жителей, то это дало бы чудовищные 10 тыс. убитых и 66 тыс. раненых[729]. Любопытно в этой связи, что последовавшая военная оккупация Страсбурга оказалась относительно бесконфликтной. Несмотря на обостренные жестокой осадой чувства страсбуржцев, инциденты были редки. Чаще всего происходили ночные драки между подвыпившими горожанами и попавшимися им по пути небольшими группами солдат. За все время войны за покушения на жизнь немецких военнослужащих было расстреляно два гражданских лица[730]. Без инцидентов, как известно, обошлось и символическое вступление германских войск в Париж 1–2 марта 1871 г.

Вместе с тем, стоит учитывать, что образ немцев как нации «варваров» и «грабителей» стал общим местом для французской центральной и региональной прессы еще в первые две недели войны[731], до первых обстрелов и разрушений Страсбурга и Парижа. Готовые негативные клише создавались априори, а не вследствие тягот войны и оккупации. Со своей стороны, немецкие солдаты и офицеры также с самого начала разделяли массу предубеждений против французов и полагали, что «настало самое время преподать Франции урок»[732]. Тем не менее, о полной демонизации противника, оправдывавшей любые жестокости, с обеих сторон речи не было.

Франко-германская война 1870–1871 гг. была, безусловно, далека от «стандартов» тотальных войн ХХ столетия и в том, что касалось разрушений. Ни одна из сторон не осуществляла в полной мере тактику «выжженной земли». Общий ущерб от разрушений, обложений, денежных штрафов, налогов и реквизиций натурой со стороны германских войск оценивался в 687 млн франков, что, по признанию французских официальных лиц, было «намного меньше, чем они предполагали»[733]. Однако бремя войны легло на французские регионы очень неравномерно, что побуждает избегать усредненных оценок.

Сопротивление оккупанту чаще всего принимало пассивные формы. Оно выражалось в участии граждан в подписке на нужды Луарской армии, тайно организованной муниципалитетами целого ряда департаментов. Патриотично настроенные жители оккупированных территорий не только тепло встречали колонны пленных, но и в ряде случав раздавали им гражданскую одежду, чтобы облегчить побег. Эльзасский промышленник Огюст Шёрер-Кестнер утверждал, что помог дезертировать и нескольким солдатам противника — полякам из частей ландвера, не говорившим даже толком по-немецки[734]. Местом выражения патриотических чувств версальцев стали кладбища, где зрелище множащихся германских захоронений, по признанию Э. Делеро, «служило чем-то вроде утешения», а почести, которые публика оказывала могилам погибших соотечественников, — «редкой возможностью поприветствовать национальное знамя»[735].

Сопротивление в Эльзасе направлялось бежавшими в Швейцарию французскими чиновниками, продолжавшими получать жалование от Делегации в Туре. Центром этой своеобразной параллельной администрации стал Базель. Оттуда на территорию генерал-губернаторства подпольно доставлялись швейцарские газеты и запрещенные немцами местные эльзасские издания на французском языке. В ноябре 1870 г. стали множиться нападения на немецких солдат и служащих, саботаж, акции неповиновения и даже бунты. Расклеенные распоряжения оккупационных властей срывались. Мэры коммун отказывались следовать указаниям из Страсбурга, что заканчивалось для них штрафами и арестами[736].

Главной формой сопротивления стала запись в формируемые Гамбеттой войска и бегство потенциальных новобранцев на неоккупированные территории вопреки формальным запретам и угрозам немецкой администрации. Привлечение призывников на оккупированных территориях относилось к числу задач созданного в Туре «бюро разведки» — очевидно, в силу того, что эта практика была сопряжена с «нелегальным» положением. На восток и северо-восток страны отправлялись надежные люди, призванные проинформировать власти и население о декретах французского правительства[737]. Французские призывные пункты действовали прямо под носом оккупационных властей. Путь этих добровольцев был зачастую нелегок: для жителей Эльзаса, например, он пролегал через нейтральную Швейцарию. Необходимые средства на дорогу собирались за счет пожертвований или шли прямиком из бюджета муниципалитетов.

Попытка немецких генерал-губернаторов провести своеобразную «перепись» оставшихся в городах и деревнях мужчин призывного возраста, дабы установить более строгий контроль над их перемещениями и помешать записи в ряды французской армии, натолкнулась на упрямое сопротивление даже самых покладистых в остальном французских мэров. Многие из них посчитали составление подобных списков прямым доносительством на своих сограждан, несовместимым с понятием о чести. Целый ряд коммун, несмотря на угрозы санкций, так и не выполнил это распоряжение оккупационных властей, и тем в конечном счете пришлось смириться с этой ситуацией[738].

В Эльзасе сопротивление немецкой «переписи» достигло даже большего ожесточения в сравнении с другими оккупированными территориями. В дополнение ко всему прочему, эльзасцы и лотарингцы опасались, что попавшим в списки военнообязанных в дальнейшем придется надеть немецкую форму. Провинция пережила новый «исход» мужчин. Многие из этих беглецов вступили в сформированные в Лионе три легиона Эльзас-Лотарингии численностью до 11 тыс. человек — «высочайшее свидетельство верности своей родине», говоря словами прокурора Лиона Луи Андриё[739]. Масштаб проблемы заставил немецкого генерал-губернатора Эльзаса в середине декабря ввести систему пропусков для мужчин от 17 до 45 лет и объявить «дезертиром» под страхом конфискации имущества всякого, кто запишется во французскую армию[740]. Меры властей в Эльзасе отличались особенной жесткостью — очевидно, в силу того, что эта территория уже воспринималась в Берлине как немецкая и неповиновение здесь надлежало пресекать особенно решительно.

Немало французов также избрало путь партизанской борьбы на занятой противником территории. Действия этих «вольных стрелков» — франтирёров — стали одной из самых противоречивых, но, несомненно, ярких страниц истории франко-германской войны.

В годы Второй империи «франтирёрами» именовались члены гражданских стрелковых обществ. Первое подобное общество было создано в Меце Эрнестом Вевером в 1861 г. Три года спустя возникло «Общество вогезских франтирёров», смотр которого в 1867 г. был произведен лично Наполеоном III, назначившим патроном формирования своего сына-наследника. Через год военный закон Ниэля придал «франтирёрам» новое значение добровольцев, записавшихся в мобильную гвардию. Мера касалась, прежде всего, пограничных северо-восточных департаментов и, очевидно, была продиктована логикой тогдашних оборонительных планов войны с Пруссией. Далеко не все стрелковые клубы пошли на подобную милитаризацию. Идея Ниэля так и осталась в зародыше: к началу войны существовало лишь десять рот франтирёров, численностью в среднем по 35–50 человек каждая. Общее число бойцов этих отрядов не превышало полутысячи человек[741].

На фоне поражений в приграничных боях августа 1870 г. мысль о необходимости создания новых добровольческих формирований получила дальнейшее развитие в правительственных кругах. Однако подлинное воплощение эти планы получили только с приходом к власти правительства «национальной обороны». Более того, поголовное вооружение граждан стало восприниматься как единственный шанс спасения страны. Став министром внутренних дел, Гамбетта немедленно призвал всякого взять в руки оружие и предложить свои услуги правительству под лозунгом «Отечество в опасности!»[742].

Призыв, надо отметить, нашел немедленный отклик в департаментах, затронутых боевыми действиями. Однако и отдаленные провинции, не исключая Корсику, Савойю и Алжир, отправляли собственные отряды. В течение сентября число желающих записаться во франтирёры стало стремительно расти. Отряды добровольцев экипировались за свой счет, а вооружение получали из запасов военного министерства. Целый ряд французских аристократов и промышленников финансировал такие подразделения из своего кармана, однако подавляющее большинство «вольных стрелков» были поставлены на государственное содержание, составлявшее изначально один франк в день.