Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 58)
Соблюдение элементарных требований гигиены во многих случаях оказывалось невозможным. Когда воды порой не хватало даже для питья, не приходилось и думать о том, чтобы регулярно умываться. Вши практически с самого начала кампании стали верными спутниками немецких солдат. Один баварский пехотинец, которому в середине сентября представился случай посмотреть на себя в зеркало, ужаснулся от увиденного: «На голове нет волос, я практически облысел. На изможденном лице растет неопрятная, косматая борода. Зубы во рту пожелтели»[665].
Для солдат и офицеров обеих сторон война не была захватывающим, хотя и полным риска романтическим приключением. Тяжелые марши, голод, холод, недостаток сна, монотонная рутина в промежутках между сражениями были их обычными спутниками. В памяти многих участников война, особенно осенние и зимние ее месяцы, осталась мрачным и зловещим эпизодом их жизни[666].
Отдельным сюжетом является история французских пленных в Германии и германских — во Франции. Первые эшелоны с военнопленными отправились на восток уже после приграничных сражений; капитуляция французской армии при Седане и Базена в Меце превратили этот поток в бурную реку, которая постоянно пополнялась после каждого крупного сражения с республиканскими армиями. Размещение, снабжение и охрана пленных превратились в нетривиальную задачу для немецких административных органов.
Необходимо в первую очередь отметить, что на положение военнопленного большое влияние оказывал его военный ранг. Чем выше был последний, тем большей свободой пользовался французский военнослужащий в Германии. Представители генералитета жили практически на положении почетных гостей, могли содержать прислугу, были хорошо обеспечены финансово и лишь слегка стеснены в своих передвижениях. Неслучайно немецкие курортные города буквально боролись за право принять пленных генералов. Офицеры также могли жить на частных квартирах в том случае, если они давали честное слово не совершать побег и не заниматься конспиративной деятельностью (по немецким данным, его нарушили около 150 офицеров, в том числе три генерала[667]). На текущие расходы им выплачивалась определенная сумма денег, зависевшая от их ранга.
Рядовые солдаты и унтер-офицеры жили в лагерях для военнопленных — крепостях внутри Германии, пустующих казармах или деревянных бараках. Во второй половине войны их число стремительно возрастало; каждое сражение с республиканскими армиями приводило к появлению тысяч и тысяч пленных. К концу 1870 г. Бисмарк предлагал королю брать меньше пленных; более гуманным предложением было обустройство лагерей на французской территории — впрочем, здесь для их охраны пришлось бы выделять значительные силы. К концу войны общее число французских пленных в Германии составляло почти 12 тысяч офицеров и 372 тысячи нижних чинов[668], а для их охраны было задействовано в общей сложности более 57 тысяч солдат[669].
Отношение немцев к французским пленным менялось в ходе войны. Первые эшелоны с пленными в немецких городах встречали с любопытством и дружелюбием. Их приветствовали как живые свидетельства побед немецкого оружия. Местами даже раздавались жалобы на то, что местные жители заботятся о французских пленных больше, чем о немецких раненых.
Немецкий журналист и писатель Пауль Линденберг, которому осенью 1870 г. должно было исполниться 12 лет, впоследствии вспоминал: «Когда в полдень звонок возвестил окончание учебы, мы знали — прибывают пленные, тюркосы и зуавы! Никто не думал об обеде. Мы ринулись к Халльским воротам и, запыхавшиеся, прибежали туда как раз вовремя. Поезд медленно подходил и в конце концов остановился на полчаса. Это были незабываемые полчаса! Двери товарных вагонов были широко раскрыты и позволяли нам видеть их живое, говорливое, пестрое содержимое, состоявшее из французских линейных солдат, зуавов и тюркосов. Со смесью смутного страха и безграничного любопытства смотрели мы на коричневые и черные фигуры, в первую очередь на тюркосов, о которых слышали самые фантастические и жуткие истории. Первым делом мы боязливо посмотрели на их плечи: ведь там должны были сидеть кровожадные кошки, которые в рукопашной прыгали в лицо противнику, выводя его из строя. <…> Вскоре началась непрерывная беготня между вагонами и близлежащими пивными. Люди приносили одну за другой кружки пива и предлагали их пленным»[670].
Однако чем дольше продолжалась война, тем более враждебным становилось отношение. Лагеря военнопленных рассматривались как источник опасности и заразных заболеваний. Французских пленных считали виновниками разразившейся в Германии во время войны эпидемии оспы, которая унесла около 75 тысяч жизней — больше, чем военные потери[671]. Действительно, в лагерях, несмотря на все усилия немецких врачей, вспыхивали эпидемии; смертность составила около 3 процентов от общего числа пленных, что было немного в сравнении с другими войнами XIX в[672]. Немцы переносили на неприятельских солдат часть своей фрустрации по поводу затянувшейся войны. Тем не менее, до каких-либо серьезных инцидентов дело не дошло.
Пленных привлекали к работам — как к государственным, так и в сфере частного бизнеса — однако в довольно ограниченных масштабах. Так, в конец 1870 г. в Магдебурге из 23 тысяч пленных только три тысячи работали. Количество пленных, трудившихся у частных предпринимателей, не превышало трех процентов от их общего числа[673]. В этой области, как и во многих других, царила импровизация; государственные органы оказались совершенно не готовы к приему сотен тысяч пленных, и только сравнительно быстрое окончание кампании избавило их от необходимости предпринимать еще более масштабные усилия.
В целом, условия немецкого плена не отличались особой суровостью, особенно сравнивая с последующим опытом войн XX столетия. Свобода офицеров ограничивалась только данным ими честным словом не покидать страну. Основные тяготы выпали на долю рядовых, содержавшихся в импровизированных лагерях военнопленных и крепостях. Отношение к ним стражников и гражданского немецкого населения в подавляющей массе своей было корректным. Главную проблему порождало само количество французских пленных: немцы просто не справлялись со своевременным обеспечением их всем необходимым. С тем большей готовностью германское правительство согласится вернуть часть из них в распоряжение Версальского правительства для подавления Парижской коммуны. Многие, к тому же, попадали в плен ранеными и больными, что считалось не худшей долей, принимая во внимание ужасающе плачевное состояние французской военно-медицинской службы. Однако суровая для Европы зима 1870/71 г. унесла многие жизни и в лагерях военнопленных. Всего в немецком плену скончалось до 18 тыс. французских солдат и офицеров[674].
Вышесказанное справедливо и применительно к положению немецких пленных солдат и офицеров во французском плену. Главным отличием было их незначительное число: около 8 тыс. человек. Первые немецкие пленные были взяты еще в ходе августовских сражений. Самые большие партии пленных захвачены в результате действий Луарской армии: около 2,5 тыс. — после битвы под Кульмьером, а также после взятия Орлеана, откуда немцы не успели эвакуировать раненых. Большинство пленных, таким образом, содержалось в крепостях французского Юга и Юго-Запада. На остров Олерон в Бискайском заливе Атлантического океана к югу от Ла-Рошели в середине ноября были доставлены семьсот раненых баварцев. Равное количество было отправлено в департамент Нижние Пиренеи в замок По, знаменитый появлением на свет французского короля Генриха IV.
Поскольку немецкие солдаты оказывались во французских руках не только после крупных сражений, но и в результате многочисленных стычек и вылазок франтирёров, судьба их разбивалась на множество противоречивых эпизодов. Немецкие пленные оказались разбросаны по всей стране и часто перемещались с места на место, что исключало в отношении них проведение единой политики, отдававшейся во многом на откуп местным гражданским и военным властям. Лишь самые ценные «призы» отправлялись незамедлительно в Тур (позднее, Бордо) для допросов. Пленным офицерам выделялись средства для того, чтобы они могли прокормиться в дороге, условия их содержания, как правило, не были строгими.
Впрочем, поведение прусских пленных солдат и офицеров в ряде случаев вызывало нарекания. В Кале, например, пленные прусские офицеры бурно отметили известие о начале бомбардировки Парижа усиленными возлияниями. Коменданту города было немедленно предписано отправить провинившихся на месяц в тюремные камеры. Как замечал в этой связи Гамбетта, «до того момента, когда приближение неприятеля приведет к необходимости эвакуации, их следует держать под самым пристальным надзором, памятуя о тех строгостях, которым подвергли наших несчастных солдат в Германии»[675].
При этом военный министр стремился избежать даже гипотетических обвинений в нарушении современных норм обращения с солдатами противника. Именно поэтому им была отвергнута идея с размещением пленных на военных кораблях, выдвинутая бретонскими властями по недостатку других вариантов. Во Франции была жива память о подобных плавучих тюрьмах, в которых англичане держали французских солдат в эпоху Наполеоновских войн и которые славились высокой смертностью заключенных. Гамбетта телеграфировал в Ренн 20 января 1871 г.: «Не хочу во Франции ничего, что напоминало бы о печально известных английских понтонах»[676].