Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 55)

Блестящий администратор, Фрейсине немедленно принял ряд мер по организации массовой армии. Планировалось выставить в поле в кратчайшие сроки 11 корпусов общей численностью 600 тыс. человек при 1400 орудиях. 12 октября был издан декрет о мобилизации национальной гвардии в провинциях; 2 ноября на военную службу были призваны все мужчины в возрасте от 21 до 40 лет, кроме непригодных по состоянию здоровья. Еще одним декретом правительство облегчило продвижение по службе способных и хорошо себя зарекомендовавших молодых людей — таким образом планировалось решить проблему нехватки офицерских кадров. В начале октября 1870 г. французская армия (вне Парижа) насчитывала 296 тысяч человек в линейных формированиях и 243 тысячи — в составе мобильной гвардии[620]. Конечно, в значительной степени это были необученные и плохо вооруженные люди, которых еще нельзя было бросить в бой; однако сам размах мобилизации впечатлял.

В том, что касалось военных дел, Гамбетта поначалу продолжил линию, намеченную уже его предшественником. В частности, 21 сентября адмиралом Фуришоном был составлен первый план обороны оставшихся под контролем правительства территорий. План предполагал активнее задействовать примерно 300 батальонов мобильной гвардии, которые оставались разбросанными по всей стране; 180 из них оценивались как наиболее боеспособные, призванные действовать в непосредственном соприкосновении с неприятелем. Особенно большим было число батальонов, перебрасываемых со всей страны во «фронтовые» департаменты Ньевр, Луаре, Верхняя Сона, Сона-и-Луара, Кот д’Ор, Вогезы, Юра, Рона, Нижняя Сена. Планами предусматривалось формирование двух линий развертывания этих сил — передовой и тыловой.

Большие усилия прилагались для того, чтобы поддержать и организовать действия франтирёров на северо-востоке страны. Среди них было немало иностранцев, симпатизировавших республике и прибывших во Францию для ее защиты. Самым знаменитым являлся герой войн за объединение Италии Джузеппе Гарибальди — кумир всех европейских «левых» того времени. Еще 6 сентября он предложил новому правительству свои услуги; приглашение было получено почти месяц спустя. 7 октября он высадился в Марселе и приступил к созданию Вогезской армии[621]. Немцы называли его кондотьером и ломали голову над тем, что делать с ним в случае его пленения.

Было увеличено производство вооружений и произведены закупки за рубежом. Последние, впрочем, далеко не всегда оказывались эффективными. Британцы и американцы были счастливы сбыть винтовки старых образцов, часто находившиеся в плохом состоянии. Так, из Соединенных Штатов прибыла большая партия «винчестеров», лежавших на складах со времен Гражданской войны и уже успевших покрыться ржавчиной. В общей сложности на вооружении французской армии к концу войны оказалось восемнадцать различных типов винтовок, что явно не облегчало организацию снабжения. Любопытно, что к концу войны у французов оказалось в небольшом количестве даже такое экзотическое для тогдашней Европы оружие, как пулемет Гатлинга[622].

11 октября Национальная гвардия была разделена на две части — «мобилизованную», солдаты которой присоединялись к действующей армии, и «оседлую», предназначенную только для обороны населенных пунктов. 14 октября был принят декрет, в соответствии с которым территория на сто километров от противника переводилась на военное положение — местные жители в случае вражеского наступления должны были оказывать немцам вооруженное сопротивление, сооружать препятствия на дорогах, угонять скот и уничтожать урожай, превращая территорию в «выжженную землю». Впрочем, это, как и другие подобные распоряжения, не вызывало энтузиазма у значительной части населения и местных властей. И по мере того, как война продолжалась, «пассивное сопротивление» радикальным мерам правительства возрастало.

Французское командование стремилось охватить кольцо войск противника вокруг Парижа собственным кольцом, заставив немцев обороняться со всех сторон разом. При этом оно не тешило себя иллюзией, что необученные и плохо вооруженные «мобили» смогут противостоять противнику на поле боя. Все эти батальоны должны были рассматриваться как «легкая пехота», призванные, словами Фуришона, «не столько сражаться, сколько тревожить врага»[623]. Они фактически должны были исполнить роль партизан: мешать реквизициям противника, совершать вылазки, нападать на конвои, перерезать пути сообщения, разрушать железные дороги и мосты и т. д. Делегация в Туре несколько наивно, как показали дальнейшие события, рассчитывала, что подобные действия получат полную поддержку местного населения.

Несмотря на красивые на бумаге цифры, этот ближайший резерв оказался поначалу не слишком полезен. Выучки собранным батальонам катастрофически не хватало. Множились свидетельства о плачевном состоянии выданных мобильным гвардейцам ружей и плохом качестве патронов. По свидетельству главного сержанта Куронэ из 4-го батальона мобильной гвардии, «с 20 августа по 24 сентября мы упражнялись в стрельбе только раз и истратили на это лишь по три патрона. Неудивительно, что в первом же бою, в котором мы были поддержаны нашими товарищами из Эпернона, выяснился тот печальный факт, что множество наших было ранено своими же», и «офицеры из опасения новых случайных потерь приказали прекратить огонь»[624]. Превращение «мобилей» в настоящих солдат требовало времени, которого катастрофически не хватало.

Тем не менее, к середине октября численность мобильной гвардии была доведена до 318 батальонов, которым были приданы 128 батарей артиллерии. На 13 сентября 198 батальонов были организованы в 66 полков под командованием подполковников. В течение последующего месяца создано еще 6 новых полков (итого 216 батальонов). Из этих 72 полков десять вошли в состав регулярной армии[625].

Собранные в городах батальоны национальной (оседлой) гвардии в лучшем случае были способны отпугивать немецкие конные патрули и небольшие отряды. Некоторые из них действовали довольно энергично. В частности, национальные гвардейцы Эр-и-Луары на территории «родного» департамента в течение всего сентября вступали в многочисленные мелкие стычки с фуражирами и разведывательными отрядами неприятеля и в процессе своих перемещений встречали самый теплый прием у населения. Однако с прибытием более или менее крупных подразделений прусской армии вооруженное сопротивление было прекращено. Появление неприятеля в Шартре обошлось без инцидентов и каких-либо ответных репрессий[626]. Тем не менее, даже подобные скромные результаты признавались удовлетворительными. Они, по крайней мере, должны были исключить повторение случая с Нанси, который был занят без боя и обложен контрибуцией отрядом прусских улан из 150 человек[627].

Унаследованные от Второй империи военные округа были сохранены и объединены в четыре больших региональных командования с центрами в Лилле (генерал Бурбаки), Ле-Мане (генерал Орель де Паладин), Бурже (генерал Поле) и Безансоне (генерал Камбриэль). Именно в этих центрах были сосредоточены усилия по формированию новых регулярных армий[628]. Бурбаки при этом отказался от верховного командования силами провинции. Его назначение в северные департаменты было продиктовано его же идеей развить наступление на Седан, где «находится огромное количество принадлежащей нам артиллерии»[629]. Делегация также предприняла в середине октября попытки сообщить Базену в Мец информацию о том, что в крепости Лонгви остались нетронутыми порядка 800 тыс. рационов, чтобы побудить его прорваться в этом направлении. Однако Базен, как известно, предпочел капитулировать, а Бурбаки был встречен в Лилле враждебно.

После рассмотрения «плана Трошю» Гамбетта сообщил Фавру 19 октября, что в Лионе, Безансоне, Бельфоре и на Западе Франции собрано более 200 тыс. человек. Но он откровенно признавался, что имеющиеся там «войска недостаточно стойки и не имеют хороших командиров», чтобы начать наступление[630]. Несмотря на громкие публичные заявления, Гамбетта с самого начала осознавал, что формируемые им силы могут сыграть в лучшем случае вспомогательную роль. Последние боеспособные войска, оставшиеся от армии Империи, были заперты в Париже. Воссоединение с ними, таким образом, было жизненно необходимым, дабы они могли составить ядро новой национальной армии. Гамбетта заявлял Фавру, что, «несмотря на воодушевление городов, сельские районы остаются неизменно очень пассивными». Но он верил, что ситуация изменится, когда «мы соберем армию». «Нужно со всей осмотрительностью и упорством вести с Пруссией войну на изматывание, и мы заставим ее признать, что, продолжая войну, она не увеличивает шансы на успех, а наоборот, рискует лишиться плодов своих побед», — писал Гамбетта[631].

Правительство продолжило объявленный с началом войны призыв рекрутов 1870 г. Однако его реализация с середины сентября отмечена рядом сложностей. Занятые противником департаменты поначалу остались не охвачены призывом. К середине октября было призвано лишь 120 тыс. человек, что было существенно меньше ожидаемого. 29 сентября призыв был распространен на всех несемейных от 21 до 40 лет, записанных в национальную гвардию. Наконец, 2 ноября запись в национальную гвардию была распространена и на женатых мужчин. Последние составили своего рода территориальные войска в тылу действующей армии, организованные властями департаментов в «легионы». На завершающем этапе войны некоторые из них даже приняли ограниченное участие в боевых действиях. Контингент «мобилизованной» гвардии насчитывал теоретически 578 тыс. человек, из которых в конечном счете 490 тыс. поступило под начало военных властей и еще 88 тыс. осталось в департаментах[632]. Однако учитывая, что возможности правительства по их военной подготовке, вооружению и обмундированию были крайне ограничены, реально можно было рассчитывать лишь на 260 тыс. из них[633].