Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 51)
Положение французов оказалось не менее сложным. Профессиональная армия, способная на равных тягаться с немцами, канула в Лету. Все, чем располагала страна в сентябре — осколки прежних вооруженных сил: солдаты и офицеры, спасшиеся из-под Седана, контингенты, прибывавшие из Алжира и Папской области, и, наконец, четвертые батальоны полков, сформированные при мобилизации и не успевшие прибыть на театр военных действий. Однако у Франции было достаточно молодых мужчин, способных взять в руки винтовки, и не было серьезных проблем с вооружением. Французский флот по-прежнему господствовал на морях, и оружие всегда можно было в достаточных количествах получить из-за океана. У французов не имелось только одного: времени. Времени, необходимого для того, чтобы превратить молодых мужчин с винтовками в полноценную профессиональную армию.
Эта проблема так и не была решена до конца войны. В результате французам нередко удавалось добиться численного превосходства на поле боя, но по своей боеспособности их армии не могли даже приблизиться к немецким. Особенно не хватало профессиональных офицеров и технических специалистов. Организация маршей, снабжение, координация действий между различными подразделениями оставались в удручающем состоянии. Система снабжения также хромала, и, по словам отечественного исследователя, «французские войска в течение всей войны голодали, воюя в своем отечестве»[565].
Вторая фаза Франко-германской войны значительно отличалась от первой. Если августовская кампания велась в общем и целом в стиле ограниченных «кабинетных войн», то осенью битва начала приобретать тотальный характер. «Эта война стала войной на уничтожение», — писал один из германских дипломатов с театра военных действий в начале ноября[566]. Уже не две армии, а два народа вступили в ожесточенную схватку друг с другом. Историки будущего именно в этой кампании увидят предвестницу мировых войн ХХ века. Как пишут немецкие исследователи, в германо-французских отношениях она не имела прецедента: «Такой войны, в которой обе стороны задействовали бы все имевшиеся в их распоряжении ресурсы и отправили в бой громадные армии, еще не было»[567].
Ключевыми фигурами и воплощением движущих сил второй фазы конфликта были два человека. Первому из них исполнилось всего лишь тридцать два года, и звали его Леон Гамбетта. Гамбетта фактически возглавил параллельное правительство в Туре и на несколько месяцев стал самым могущественным человеком Франции. Он мечтал о том, чтобы повторить общенациональный подъем 1793 г., когда массовый призыв в революционную армию позволил изгнать интервентов, а затем и перейти в успешное наступление. Гамбетта с неукротимой энергией формировал и бросал в бой все новые и новые корпуса, требовал от генералов решительных действий, заклинал правительство в Париже сражаться до победы. Он был готов направить все силы Франции на борьбу с немцами, не считаясь с жертвами и потерями.
Человек, противостоявший ему, был вдвое старше, и его звали Гельмут фон Мольтке. Этой осенью ему исполнилось семьдесят лет — но даже не любивший его Фридрих Энгельс признавал, что «хотя генерал Мольтке и стар, но планы его, несомненно, проникнуты всей энергией молодости»[568]. Он не уступал своему оппоненту в готовности мобилизовать для победы все силы страны. Его не интересовали дипломатические соображения, которые высказывал Бисмарк. Он не оглядывался на общественное мнение, к которому был чувствителен король. Его раздражали причитания военного министра Роона, твердившего о невозможности призвать под знамена дополнительные контингенты. Мольтке требовал больше солдат и больше оружия и готов был гнать французов хоть до Пиренеев. Чем более полным будет поражение «наследственного врага», считал он, тем лучше.
Основной стратегической задачей французов являлась деблокада Парижа. Французская столица играла в стратегическом плане двоякую роль. С одной стороны, она приковала к себе практически всю германскую полевую армию, дав короткую передышку оставшейся части страны. В этом плане ее значение трудно переоценить. С другой стороны, необходимость разбить стальное кольцо германской блокады властно предписывала новым армиям, формируемым за пределами столицы, совершенно определенный образ действий. Хотели они того или нет, французские генералы вынуждены были наступать в направлении Парижа, причем не теряя времени, пока возможности города выдерживать блокаду не иссякли.
Однако пока за пределами города не была сформирована значимая группировка, рассчитывать приходилось только на силы гарнизона. Ядро последнего составляли 13-й и 14-й армейские корпуса, в значительной степени состоявшие из новобранцев. Тем не менее, это были наиболее боеспособные силы, имевшиеся в распоряжении Трошю. В первой половине осени французы лелеяли надежды на то, что немцы предпримут штурм Парижа. Однако, как уже говорилось выше, Мольтке не собирался оказывать своему противнику подобную услугу.
Вместо этого немцы активно готовились к тому, чтобы не допустить прорыва блокады. Вокруг города активно сооружались полевые укрепления. Особенную активность проявил командир 9-й пехотной дивизии генерал-майор фон Зандрарт. На своем участке он создал эшелонированную систему траншей и огневых точек, благодаря которой его дивизия получила шутливое прозвище «Организация по облагораживанию местности имени Зандрарта». Менее чем через полвека подобные линии полевых укреплений протянутся на сотни километров вдоль фронтов Первой мировой войны.
Находившиеся на немецких оборонительных позициях здания превращались в укрепленные пункты. Линия фронта проходила по районам, где до войны было много пригородных дворцов и вилл богатых парижан. Теперь некоторые из них были разрушены, другие заняты немецкими солдатами. Многие штабы с комфортом устраивались в покинутых домах; одним из любимых занятий германских солдат и офицеров был поиск винных погребов, которые владельцы вилл перед уходом, как правило, замуровывали. Время от времени немецкие подразделения менялись местами, и офицеры часто прихватывали с собой все необходимое им для комфорта. Предметы интерьера кочевали из одного дома в другой, и бывали случаи, когда вернувшийся после войны домовладелец обнаруживал, что его дом обставлен гораздо лучше, чем до войны.
Основной ущерб пригородная архитектура Парижа понесла не от расквартирований, а от огня артиллерии. Так, 13 октября орудия форта Мон-Валерьен обстреляли дворец Сен-Клу — любимую резиденцию Наполеона I. Французы считали, что немцы устроили там наблюдательный пост. В результате возникшего пожара дворец был полностью уничтожен, немецким солдатам удалось спасти лишь часть библиотеки. Ближе к концу осады та же участь постигла дворец Медон. Французская артиллерия практически ежедневно вела огонь с фортов по германским позициям. Потери немцев были невелики, однако со временем начал чувствоваться моральный эффект этих обстрелов — особенно с учетом того, что ответный огонь немцы открыть не могли, ввиду отсутствия тяжелой артиллерии[569].
Французы тоже не теряли времени, проводя активные оборонительные работы. Линия укреплений усиливалась, форты совершенствовались. Эти работы имели не только военное, но и психологическое значение: активная деятельность позволяла поддерживать боевой дух гаронизона.
Активно действовала разведка с обеих сторон. Парижские власти засылали агентов в немецкий тыл — учитывая сравнительно низкую плотность германских войск, на начальном этапе им часто сопутствовал успех. Немцы, в свою очередь, смогли организовать несколько каналов получения свежей французской прессы; инициатива при этом в большинстве случаев исходила от самих жителей города. «Однажды утром, — вспоминал Гогенлоэ-Ингельфинген, — мы нашли на тропинке свежие парижские газеты и листок, на котором доставивший их написал, что если он найдет ночью на этом месте двадцать франков, то с удовольствием продолжит этот обмен»[570]. Парижские газеты служили важным, хотя и не всегда надежным источником информации о настроениях в столице и действиях правительства «национальной обороны».
В начале октября германская главная квартира перебралась в Версаль, где уже находился штаб 3-й армии. Кронпринц и его подчиненные были не в восторге от столь близкого соседства, но поделать ничего не могли. Блументаль с обычным драматизмом записал в дневнике, что ему словно обрезали крылья[571]. Действительно, пребывание двух штабов в одном городе порождало определенные трения.
Жители Версаля встретили приход немцев достаточно спокойно. Некоторые из них даже предпочитали оккупантов, наводивших порядок, хаосу безвластия. Знаменитый на весь мир дворец был по большей части отдан под госпиталь. Многочисленные офицеры, политики и придворные были расквартированы по всему городу. «Жизнь здесь ужасно скучна», — писал Гатцфельдт жене[572]. Свой день он описывал так: «Встаю в один и тот же час, завтракаю, пишу, потом второй завтрак, снова пишу, пью чай, обедаю, ложусь в кровать; заверяю тебя, это отвратительно»[573].
Действительно, для тех, кто не занимался непосредственным руководством операциями, время тянулось медленно. Надежды на скорую капитуляцию Парижа или заключение мира постепенно таяли. «Я не вижу этому конца», — писал Гатцфельдт жене 7 ноября[574]. К числу немногих развлечений относились поездки на передовую, где можно было с высот полюбоваться осажденным Парижем, да редкие выезды на охоту. Многочисленная свита короля и других германских князей вообще маялась от безделья. Над «военными туристами» любил подшучивать Мольтке; так, однажды он напугал герцога Саксонии-Веймара рассказом об огромной французской пушке, снаряды которой способны долететь до Версаля[575].