Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 28)
С французской стороны дело обстояло проще — по той простой причине, что поле боя оставалось за немцами, и французские раненые становились проблемой для противника. Тем не менее, эффективность французской санитарной службы оказалась еще ниже, чем немецкой. В отличие от германской стороны, французы не позаботились об организации системы добровольных санитаров из числа гражданских лиц, хотя и довольно активно сотрудничали с «Красным крестом». Многие раненые выбирались в тыл самостоятельно. С 7 августа Нанси наводнен ранеными после сражения при Вёрте: «Печальная процессия продолжалась в течение трех дней. Улицы города заполонили тюркосы, зуавы, пехотинцы; все брели поодиночке, наудачу, куда глаза глядят»[277].
Во всех городах на северо-востоке Франции наблюдалась одна и та же картина: паника с получением известий об отступлении армии, многочисленные беженцы из городов, на смену которым под защиту крепостных стен устремлялись окрестные крестьяне со своими стадами и пожитками. Вместе с последними солдатами Восточные железные дороги эвакуировали сотню локомотивов и большинство вагонов. По распоряжению военных был разрушен телеграф, оставив столицу Лотарингии без связи с внешним миром. Сами пограничные крепости: Фальсбур (Пфальцбург), Туль, Тьонвиль, Мец — в большинстве своем к осаде были готовы плохо, несмотря на все отчаянные усилия их комендантов. Из-за недостатка солдат приведением в порядок крепостных валов и установкой на свои позиции пушек нередко занимались местные жители.
В первых августовских сражениях проявилась еще одна любопытная особенность Франко-германской войны. С одной стороны, командиры с обеих сторон стремились свято чтить обычаи и традиции, вести себя рыцарственно и даже куртуазно по отношению к своим противникам. С другой, очевидным было нараставшее ожесточение по отношению к врагам.
После сражения при Вейсенбурге пленные французские офицеры вежливо приветствовали прусского кронпринца, который, в свою очередь, выразил восхищение храбростью французов[278]. После Вёрта Фридрих Вильгельм утешал пленного кирасирского полковника и даже узнал его адрес, чтобы сообщить его семье, что с ним все в порядке[279]. Гораздо меньше человеколюбия демонстрировали немцы при встрече с французскими колониальными солдатами («тюркосами»): их обвиняли в убийстве раненых и всевозможных недостойных обманных трюках и старались не брать в плен. Командующий Х армейским корпусом генерал Войтс-Ретц писал жене, что цветных неплохо бы отправить в зоопарки на потеху публике[280]. Гражданских, взявших в руки оружие, сразу же расстреливали. Первые упоминания о том, что местные жители стреляют в немецких солдат, появились еще на второй неделе августа. «Из деревень и лесов время от времени стреляют по нашим пикетам, но безуспешно, — писал Войтс-Ретц 11 августа. — Этих мародеров трудно найти, но первый же схваченный будет сразу расстрелян. Старый Блюхер сжигал такие деревни и, говорят, приказывал бросать виновных крестьян в огонь»[281]. Масштабная партизанская война — как и ответное сжигание деревень — начнется совсем скоро. В последующие месяцы контраст между «куртуазностью» и террором будет только нарастать.
Глава 6
Москва — Иерусалим
Первые поражения не нанесли фатального урона французской армии. Куда более тяжелыми были их как внешне-, так и внутриполитические последствия. Во-первых, потенциальные союзники Франции еще больше укрепились в стремлении придерживаться нейтралитета. Это позволило пруссакам в первых числах августа начать переброску на театр военных действий трех оставленных в резерве корпусов.
Во-вторых, в Париже сводки с театра боевых действий вызвали бурю возмущения. 9 августа пало министерство Оливье; новым главой правительства стал генерал де Монтобан, получивший в 1860 г. титул графа Паликао за свои военные успехи в войне против Китая. Было провозглашено принятие экстренных мер, включавших в себя призыв под знамена 450 тысяч человек и немедленное формирование 12-го и 13-го корпусов. Планы десантной операции были сданы в архив, морская пехота направлялась на усиление сухопутной армии.
В Меце известия о поражениях 6 августа были получены в тот момент, когда император планировал сосредоточить силы и стремительно обрушиться на одну из германских армий. Услышав неприятные новости, тяжело больной Наполеон III впал в депрессию и фактически переложил ответственность на своих командиров, совершенно не готовых к тому, чтобы принять подобный груз. Штаб армии не мог в полной мере стать центром решений, он попросту не имел полной картины: значительная часть важнейшей информации, ряд донесений командиров и разного рода секретных агентов по-прежнему шли в обход него к императору. Многие распоряжения и доклады отдавались и принимались последним устно и никак не фиксировались[282]. В критический момент наверху возник «вакуум власти», имевший фатальные последствия. Командиры корпусов не понимали, от кого они должны ждать приказов — от Базена или от Наполеона III.
Было очевидно, что армию необходимо сконцентрировать; однако движение корпусов Мак-Магона напрямую к Мецу, перед носом у наступавших немцев, было слишком рискованным. Более реалистично выглядело отступление обеих армий на запад, в район Шалона — однако с политической точки зрения этот отход был чреват новыми потрясениями в столице. Поэтому император отменил уже принятое решение об отступлении из Меца, что привело к новой неразберихе. В результате поспешного отхода к 9 августа четыре корпуса левого крыла французской армии оказались сосредоточены в районе Меца, представлявшего собой сильную крепость, окруженную кольцом фортов и располагавшую большими запасами. Сюда же из района Шалона был переброшен 6-й корпус. Для этих сил Мец играл роль своеобразного магнита: сильная крепость предоставляла надежное убежище, а сосредоточенные в ней большие запасы военного имущества при отступлении пришлось бы оставить.
Германское командование также должно было принять новые решения. Еще 4 августа Мольтке предполагал, что французы займут жесткую оборону на рубеже реки Саар[283]. Теперь он считал, что противник попытается объединить свои силы для решающего сражения в глубине французской территории, в районе Сарребура[284]. Вскоре, однако, выяснилось, что это не соответствует действительности; более вероятным стал казаться отход противника за Мозель.
Однако организовать немедленное наступление не получилось. Сначала следовало завершить развертывание 1-й и 2-й армий на рубеже Саара — задача, на решение которой ушло несколько дней. Только 9 августа Мольтке отдал приказ германским армиям о возобновлении наступления. 3-я армия должна была двигаться на запад, в направлении Нанси, преследуя части Мак-Магона. 1-я и 2-я армии должны были двинуться в южном направлении и установить контакт с 3-й армией; следовало не допускать дальнейшего пересечения их маршрутов[285].
Однако добиться строгого исполнения приказов было непростой задачей, учитывая, что Штайнмец демонстрировал все меньше желания прислушиваться к Мольтке. Шеф Большого генерального штаба вынужден был неоднократно напоминать командующему 1-й армией о необходимости своевременно докладывать о своих действиях. «Я боюсь, старый Штайнмец не останется надолго на своем посту, — писал генерал-интендант армии Штош в дневнике 11 августа. — Вчера я прискакал в Фёльклинген, потому что он хотел поговорить со мной. Его там не было, и никто не знал, где он. На него все жалуются, что он не слушает никого, уклоняется от общения с вышестоящими инстанциями и хочет все делать в соответствии с тем, что подсказывает ему своенравное старческое слабоумие. Начальник его штаба Шперлинг из-за этого в таком отчаянии, что боится не выдержать подобного положения дел чисто физически»[286]. В тот же день Мольтке устроил Штайнмецу в письменном виде настоящую выволочку, в резкой форме потребовав оперативно докладывать о своих действиях и прекратить наконец использование дорог, предназначенных для 2-й армии[287].
«Дорога от Саарбрюккена до окрестностей Меца, — писал Кречман, — представляла нам свидетельство поспешного отступления деморализованной армии. Повсюду укрепления, в стенах домов сделаны амбразуры — есть намерение сражаться, но ни одной реальной попытки не сделано. (…) Мы каждый день ждали сражения и все время обманывались в своих ожиданиях»[288]. 11 августа прусские разведывательные дозоры смогли наконец приблизительно установить местонахождение армии Базена, корпуса которой стояли вдоль реки Нид восточнее Меца. Фридрих Карл увидел перспективу решающего сражения на этом рубеже и отправил Мольтке послание, предлагая сковать левый фланг противника силами 1-й армии, а корпусами 2-й армии охватить правый фланг и тем самым повторить победу при Садовой.
Мольтке не разделял точку зрения «красного принца» и не особенно рассчитывал на крупное сражение, но на всякий случай приказал 1-й и 2-й армии сблизиться[289]. В результате, как писал Шлиффен, «марши немцев 11 и 12 августа были бесполезны»[290]. Впрочем, эти ошибки вполне объяснимы: разгадать планы противника было непросто, учитывая, что они сами по себе менялись как в калейдоскопе. Трудно было предположить, что французы перебрасывают 6-й корпус из Шалона в Мец лишь для того, чтобы тут же отправить его в обратный путь на запад!