Андрей Бодров – Железо и кровь. Франко-германская война (страница 22)
Далеко не все резервисты вообще стремились попасть на фронт; некоторые предпочитали отставать от своих частей, пьянствовать и даже попрошайничать. Пожилой страсбургский библиотекарь вспоминал: «Я был потрясен отсутствием энтузиазма у наших солдат; я очень хорошо помню, что в 1814 и 1815 годах, несмотря на всю тяжесть положения, раздавались радостные крики: «Да здравствует император!» Сейчас нет ничего подобного»[209]. Впрочем, представлять французское развертывание одним непрерывным кошмаром тоже было бы неправильно; дисциплина и опыт старых солдат, а также изрядная доля импровизации часто помогали исправить сложную ситуацию. Французские железные дороги, несмотря на все проблемы, в целом неплохо справились со своей задачей[210]. Фатальным для французов оказалось даже не развертывание армии, а прокрастинация высшего руководства, не представлявшего себе, что делать дальше.
В конце июля Рейнская армия состояла из восьми корпусов (Гвардейский и 1-й — 7-й) под общим командованием Наполеона III, начальником штаба и главным военным советником которого являлся Лебёф. Такое решение было принято 19 июля; в правящих кругах было распространено мнение о том, что император должен лично возглавить армию, как это подобает преемнику великого Бонапарта. По сути, армия состояла из трех группировок. Первая из них находилась в Эльзасе: 1-й, самый крупный (4 пехотные и 2 кавалерийские дивизии) армейский корпус под началом маршала Мак-Магона сосредотачивался в Страсбурге, 5-й (генерал Файи) — в Битше, а 7-й (генерал Дуэ) — в Юнинге. Вторая, в Лотарингии, была примерно такой же по размеру: 2-й (Фроссар), 4-й (генерал Ладмиро) и 3-й (маршал Базен) корпуса занимали более компактно Сент-Авольд, Тьонвиль и Мец. Гвардия под командованием генерала Бурбаки была направлена в Нанси, откуда должна была быть переброшена в Саар или Мец, в зависимости от обстоятельств. 6-й корпус формировался в Шалонском лагере в качестве резерва под началом маршала Канробера.
Подобное рассредоточение приблизительно 240 тыс. человек на 265-километровом фронте разрозненными группировками было явно невыгодным и носило временный характер, чтобы дать сформироваться полноценным корпусам, в мирное время как единое целое отсутствовавшим. Еще одним обстоятельством, пагубно влиявшим на штабное планирование, являлась неопределенность относительно того, будут ли у Франции в начинающейся войне союзники. Генерал Жаррас, ставший помощником начальника штаба армии — сначала Лебёфа, а затем маршала Базена, вспоминал, что ответы последнего на вопросы о союзниках «становились все менее и менее утвердительными вплоть до того дня, когда в Меце после сражения при Рейсхоффене он не сказал мне, наконец, что мы должны рассчитывать только на себя»[211].
Маршал Базен, командир 3-го армейского корпуса, должен был взять общее руководство передовой группировкой (2-й, 3-й, 4-й корпуса) в случае столкновения с противником, однако с самого начала распоряжался полученными браздами правления крайне вяло. 3-й армейский корпус в мирное время был расквартирован на территории Эльзаса, Лотарингии и Франш-Контэ, так что Базен как никто другой должен был быть подготовлен к приграничным сражениям с немцами. Базен, однако, согласился на назначение накануне войны в приграничный округ только в видах будущего командования армией и теперь, похоже, слегка дулся на императора, получив из его рук в начале войны единственный армейский корпус. Этим, по крайней мере, себе объясняли пассивность маршала некоторые его коллеги[212]. В реальности роковую роль играло то обстоятельство, что императорская главная квартира считала себя вправе отдавать приказы подчиненным Базена через голову маршала. При этом детализация в этих приказах достигала такого уровня, что практически не оставляла пространства для сколько-нибудь самостоятельных решений; порой главная квартира предписывала точные действия полков и даже батальонов[213]. Отсутствие четкого разграничения полномочий командных инстанций являлось бичом французской армии на протяжении практически всей войны.
Значительная часть французского генералитета при этом по достоинству оценивала противника и не ожидала легкой прогулки. Маршал Мак-Магон, в частности, еще в середине июля заявил генералу дю Бараю: «С германской армией стоит считаться: она только что победоносно окончила две кампании, которые подняли ее моральный дух. И затем ее солдаты обладают прекрасными качествами; они не имеют такого личного задора, как наши, но они дисциплинированы, терпеливы, полностью послушны своим офицерам и исполнят все, что от них захотят. Этих качеств также вполне достаточно, чтобы создать прекрасную армию»[214]. Схожими были оценки генерала Дюкро, полковника Штоффеля и других, имевших так или иначе возможность получить представление о прусской армии.
Настроение в войсках, тем не менее, было приподнятым — многие офицеры считали, что им предстоит успешное наступление и генеральное сражение на территории противника. Немало из них действительно не имело карт собственной территории, однако, как подчеркивал генерал Жаррас, это было проявлением их собственной халатности: в армии Второй империи офицеры были обязаны заранее самостоятельно приобретать карты Франции, доступные в свободной продаже по вполне демократичной цене. Если французская армия и была неплохо снабжена картами Германии, то только потому, что это было задачей военного министерства[215]. Впрочем, и с этими картами было не все ладно. Маршал Мак-Магон, во всяком случае, утверждал впоследствии, что его штабом были получены карты вражеской территории вплоть до самой границы с Россией, но только не левобережья Рейна, куда, собственно, предполагалось вот-вот наступать[216]. В результате французские офицеры импровизировали в меру своей находчивости: кто-то использовал школьные карты, кто-то реквизировал у местных властей кадастровые планы.
Несмотря на все сложности с мобилизацией, французское командование рассчитывало перенести боевые действия за пределы собственных границ: считалось, что прусская мобилизация и развертывание займут около 25 дней, и противнику было крайне желательно нанести удар до того, как он успеет сосредоточить превосходящие силы. Быстрых успехов ждали и в Париже — чтобы укрепить свой трон, императору нужно было одержать победу. Внутриполитические соображения с французской стороны будут не раз решающим образом определять ход военных действий.
По другую сторону границы мобилизационные мероприятия проходили не в пример более успешно. Существует легенда о том, что в самый разгар мобилизации один из офицеров застал Мольтке за чтением Вальтера Скотта. «А почему бы и нет? — спокойно ответил тот удивленному сотруднику. — Все готово, достаточно только потянуть за шнурок»[217]. Из уст в уста передавался рассказ о том, как во время конной прогулки в Тиргартене его окликнул один любопытный горожанин:
— Как идут дела, Ваше превосходительство?
— Хорошо.
— То есть Ваше превосходительство имеет в виду, что…
— Я имею в виду урожай. Картофелем я доволен, а вот озимые уродились не очень[218].
«При объявлении войны, — написал впоследствии сам шеф Большого генерального штаба, — понадобилась лишь подпись короля, чтобы все грандиозное движение начало свой безостановочный ход. Принятые меры не потребовали никаких изменений, нужно было выполнять только наперед обдуманное и подготовленное»[219]. Гражданские перевозки были остановлены, и по девяти линиям к западной границе двинулись военные эшелоны. Каждый из них состоял из 50 вагонов и перевозил одно подразделение. Для перевозки армейского корпуса требовалось почти сто эшелонов[220].
Правда, на деле все было не настолько гладко, как об этом часто писали впоследствии. Мольтке в последний момент решил перенести развертывание на Рейн, опасаясь быстрого удара со стороны французов. 23 июля соответствующий приказ был отправлен командованию 2-й армии[221]. Шеф генерального штаба, по своей привычке, готовился к худшему из возможных вариантов; масштаб проблем на французской стороне не был ему известен в полной мере. В результате от Рейна к границе корпуса выдвигались походным порядком, что вызвало задержку по времени и определенную неразбериху в районах выгрузки (опять же, значительно меньшую, чем на французской стороне). Корпусам 2-й армии пришлось совершать форсированные марши; в условиях сильной жары это приводило к значительному числу отставших, несколько солдат погибло, получив солнечный удар. «Жара невыносима» — писал своей жене майор фон Кречман из штаба III корпуса[222]. Тем не менее, в общем и целом уроки 1866 г. оказались неплохо усвоены, и масштабных проблем удалось избежать.
В целом настроения немцев в первые дни войны были далеки от безграничного оптимизма. Зная определенные недостатки французской армии, к ней все же относились как к серьезному противнику. Вполне допускалось, что война начнется с ряда поражений и только большими усилиями удастся привести ее к благополучному завершению. «Условия сейчас другие, тяжелее, чем в 1866 году», — заявил прусский король своим офицерам[223]. Один из офицеров Большого генерального штаба ответил на вопрос знакомого о перспективах войны: «Вот увидите, мы справимся с ними; к сожалению, это будет стоить нам большой крови»[224].