Андрей Белянин – Орден бесогонов (страница 28)

По факту, если нас сюда загнали, значит, мы должны изгнать из великого писателя хоть какого-то беса, но какого? Он так же скромен, как Шекспир. Если не больше. Поэтому повторять ту же ошибку, второй раз наступая на те же грабли, не хотелось, давайте подойдём к этой теме осторожнее. Я прокашлялся:

— Уважаемый Эдгар, если вы позволите так к вам обращаться…

— Бога ради, к чему лишние учтивости, сэр?..

— Теодор Фролов. Можно просто Тео, мы же в Америке.

— Ваше имя говорит о том, что вы родились в смешанном браке, мама испанка, а отец русский, — задумчиво предположил классик, ероша волосы. Я не стал с ним спорить.

— Моя родословная не так интересна.

— О, у вас собака! Живая тварь.

— Тео, если он ещё раз так меня обзовёт, я за себя не ручаюсь, — честно предупредил обиженный доберман. У него вообще такие вещи редко застревают. Не любишь собаченек? Кусь тебя! И иди потом жалуйся в Международный суд в Гааге или в Нюрнберге.

— Ваша собака что-то сказала?!

— Нет, нет, — привычно и бесстыже соврал я. — Но, во-первых, это он. Во-вторых, собаки не разговаривают. Верно, Гесс? Кивни! Вот именно. А в-третьих, не подскажете ли, дорогой друг, над чем вы сейчас работаете?

— Ох, примите мои извинения за негостеприимство, но у меня всего один стул и именно на нём я пишу, стоя на коленях. А тема моих стихов, это… я не знаю, право, как это внятно объяснить, потому что… Но, сэр, вы же в нижнем белье?!

Опомнился, здрасте вам! То есть Марта нам даже никакой видимой одежды придумать не удосужилась? Спасибо тебе, дорогая! И да, я в трусах, ну так что?!

— Прошу прощения за бесцеремонность, но разве один джентльмен не может навестить другого джентльмена в привычном ему костюме? Я не думал, что вы столь досадно чопорны, мистер Эдгар Аллан По!

— О нет, я принимаю право каждого выглядеть так, как ему заблагорассудится. В конце концов, это же Америка — страна свобод и сброшенных оков условностей!

Мы церемонно пожали друг другу руки. После чего бессмертный писатель пожал брезгливо приподнятую лапу моего добермана. Так мало того, тот же Гесс ещё и вытер её об стенку после рукопожатия, скотинка эдакая…

— Что ж, смею признаться, что ваш неожиданный визит застал меня врасплох. В своём новом стихотворении я как раз пытался соединить ритмику строк прекрасной Элизабет Барретт с собственной историей о некоем страдающем юноше, который вдруг невольно завёл диалог с птицей. Допустим, с чирикающим воробышком или сорокой. Он задаёт им вопросы о любви, о смысле жизни, а они всё время говорят ему — нет, ни за что, никогда! В этом есть некая трагедийность, вы не находите?

— Это должен быть ворон, — не задумываясь, обрезал я. — Только ворон, и не иначе!

Мой доберман благоразумно молчал, словно стырил теннисный мячик, который и проглотить трудно, и выплюнуть жалко, значит, слюнявим при себе.

Мистер По ненадолго задумался:

— Сэр, я чувствую странное, неодолимое разумом желание довериться вам, несмотря на ваши…

— Трусы, — подсказал я.

— Пусть так, — деликатно вывернулся он, перебирая исписанные листки на стуле. — Но вы правы, я должен писать о вороне. Нет, о Вороне с большой буквы. Однако, раз вы пожелали послушать мои непрофессиональные строки, возможно недостойные вашего изощрённого слуха, тем не менее надеюсь, вы не будете слишком суровы, пусть даже я этого и заслуживаю, а ваша реакция не выразится в хлопанье дверью или в чём-то ещё хуже…

— Читай уже! — рявкнул кто-то.

Я укоризненно обернулся к Гессу. Тот поднял нос выше глаз и отрицательно помотал головой. Позёр короткохвостый…

— Так вот, первый вариант. Прошу внимания и снисхождения.

Как-то в полночь, в час постылый, полный думою унылой, Над забытыми стихами я склонялся в тишине, Грёзам дивным отдавался, а потом вдруг стук раздался, Будто некто постучался иль поскрёбся в дверь ко мне. «Это, думаю, — вздохнул я, — гость в полночном полусне, Гость скребётся в дверь ко мне». Чётко помню… Ожиренье…

— Что, простите? — невольно сбился я. — Вы хотели сказать «ожидание»?

— Почему это? — задумался По. — У меня по тексту: «Ожиренье… Поздней осени виденье…»

— Это же неблагозвучно! — уперся я, поскольку просто не мог допустить такого искажения бессмертных стихов. — Смотрите, как было бы красиво — ожидание, очертание, умирание, октября позднерыданье! Почти по Хлебникову, нет?

— Ну, не знаю, право, надо подумать. Позволите ли читать дальше?

— Просим, просим!

Американский гений мрачной поэзии чахоточно прокашлялся, постучал себя кулаком по впалой груди и вновь начал:

Сквозь каминное сиянье тускло тающих углей… Как же я искал рассвета, как бездумно ждал ответа, Без страданья, без привета, на один вопрос о ней — О Ленор, что озаряла тьму моих унылых дней, — О светиле без огней.

— Как вам, сэр?

— Великолепно, — с придыханием признал я. Эдгар По действительно был крут!

Я открыл окно с решёткой, вмиг вальяжною походкой Из-за ставен вышел Ворон, чёрный призрак старых дней. Без учтивого поклона, гордо, строго, непреклонно, Клювом щёлкая лениво, в птичьей важности своей Он взлетел на бюст Паллады, что звездою был моей, Помахал слегка крылами и уселся меж грудей!

Я честно поаплодировал и дал знак Гессу, чтоб поддержал, но доберман, сведя круглые бровки, отказался хлопать в ладоши. Ладно, его право, потом поговорим на эту тему.

По продолжил заунывное чтение. И кстати, стоило бы признать, что это затягивало, он реально умел произвести впечатление на публику. Талантливый человек талантлив во всём, как бы банально это ни звучало. Я невольно начал попадать под его влияние и почти забыл о цели нашего пребывания здесь. Вроде надо изгнать какого-то беса, да?

В свете от тоски очнулся и невольно улыбнулся На всю важность этой птахи, жившей длинные года. «Чубчик твой подстрижен славно, хвостик выглядит забавно, — Хмыкнул я. — Но расскажи мне: в тьме, где ночь всегда длинна, Как ты звался, чёрный Ворон, там, где ночи спит вина?» Он ответил: «Ни хрена».

Доберман нервно дёрнулся, толкая меня лапой. Кстати, да, что-то концовка не особенно благозвучная, тем более если учесть, что она повторяется рефреном.

— Нет, нет, уважаемый мистер По, это чрезмерно. Всё-таки ваши стихи могут читать дети.

— А что плохого в словах «ни хрена»? — искренне удивился он. — Поверьте, у нас в Новом Свете дети используют куда более крепкие словечки.

— Ну, может быть, срифмовать как-нибудь помягче, типа «никогда», «нипочём», «ни за что»? — крайне деликатно предложил я.

С одной стороны, прекрасно отдавая себе отчёт, что нельзя давить на гения, а с другой — хорошо ещё, что Эдгар По русского мата не знает. Такого мог бы нарифмовать, оторопь берёт…

Но, взирая в ночь сурово, он твердил одно лишь слово,