Андрей Белянин – ЧВК Херсонес. Том 2 (страница 35)
Да, служебная дисциплинка у нас хромает на обе ноги. Мне, как жителю сурового Екатеринбурга, до сих пор трудновато принимать эту расслабленность или почти даже безответственность южан! Но я учусь, потому что, оказывается, очень важно успеть прочувствовать вкус жизни, не превращаясь в музейного червя, корпящего над старыми папирусами, затёртыми черепками, ржавым железом и вечным подглядыванием за чужой жизнью давно умерших людей.
Я снял белую салфетку с тарелки, обнаружив бутерброды с сыром, жареный куриный окорочок и пару больших слив. В стеклянном стакане была просто чистая вода. Я выпил залпом и набрал из фонтана ещё: казалось, именно это больше всего и нужно моему организму.
Оба добермана честно сидели напротив, словно охрана и конвой одновременно. На предложение разделить со мной завтрак они и бровью не повели. Вот это воспитание.
Я ещё даже успел позвонить маме, она загрузила меня проблемами соседей и настоятельно требовала прекратить всяческое общение с моим другом-полиглотом. Судя по тому, как я его нарисовал, он слишком много пьёт, не следит за собой и наверняка научит меня чему-нибудь плохому. Ну да, конечно, а как же…
Светлана Гребнева тоже ей категорически не понравилась, но тут, скорее, сыграло свою роль то, что рисунки с неё как раз таки очень понравились папе. И мне ещё весьма повезло, что сестрички не стали выкладывать всё моё творчество. Как видите, там было за что зацепиться и к чему придраться, а мама в этом деле специалист со стажем!
Но самое странное, что я почему-то больше не чувствовал головной боли, терзавшей меня в последние дни. Сейчас в определённой творческой среде стало модным говорить не «последний/последние» (это формирует неправильный запрос к Вселенной), а более нейтрально – «крайний». Хотя, как по мне, то «крайние дни» звучит полной дичью.
Так вот, отсутствие боли было настолько неожиданным и приятным, что я не сразу заметил вдвое сложенный лист белой бумаги под тарелкой. Там был небольшой текст, отпечатанный на фирменном бланке «Херсонеса». Буквально четыре-пять строк.
Буквы поплыли у меня перед глазами, потому что там сообщалось, что начиная с сегодняшнего дня никто более не нуждается в моих услугах. Моя удвоенная зарплата и обещанные премии будут зачислены на карту МИР в течение суток. Подпись директора Аполлонова Ф. Э.
Я уволен.
– Цирцея-а!
– Можно не так громко, я пытаюсь уснуть.
– Геката-а!
– Да что ж такое-то…
– Какое из двух имён тебе дороже? Одна дарит ему Червя, которого тот запускает в голову самого настырного сотрудника некоего ЧВК. Типа чтоб он сдох в муках. Но другая преспокойно спасает ему жизнь, а ещё и подставляет всех нас!
– Черви от Цирцеи никогда раньше не подводили.
– А, ну естественно, ты же не рассматривал возможность того, что всё в мире бывает впервые?
– Геката, кстати, больше твоя подруга, чем моя.
– Так, значит, она всё-таки твоя подруга?! Хорошо-о…
– Не цепляйся к словам. Чего ты вообще от меня хочешь?
– Чтобы ты перестал пользоваться услугами этих баб!
– Милая, ну вот при всём моём уважении к тебе их не стоит так называть.
– Почему же?
– Потому что Геката не прощает определённых вещей.
– Значит, всё-таки она? К ней ты бегаешь ночью, когда я сплю!
– Как меня это всё достало…
– А меня?!
– Кстати, на электронной почте письмо от твоих байкеров. Они утверждают, что ты с ними не расплатилась.
– Так расплатись за меня! Кто из нас двоих мужчина?
– Могу закрыть твой счёт, как хочу?
– Да пожалуйста!
– Легко!
– Только попробуй…
…Вышедший из коридора Сосо передал мне мой чемодан. Судя по весу, всё уложено, а зная дотошность горбатого сторожа, вряд ли он что-то забыл.
– Могу я хотя бы попрощаться с коллективом?
Старик отрицательно помотал головой. Доберманы скорбно прижали уши и вдруг, повинуясь резкому душевному порыву, шагнули ко мне. Типа на, прощайся с нами, мы не боимся! Я автоматически погладил их по загривкам, и сторож сопроводил меня к выходу.
Пока шли по коридору, я надеялся, что хотя бы один звук раздастся из-за дверей комнат Светланы и Германа. Не знаю какой – смех, ругань, плачь, звуки цитры, да что угодно…
Тишина.
Один росчерк начальственного пера – и вот я сижу на ступеньках частного музея «Херсонес», без крыши над головой, перспектив, с невнятной формулировкой расторжения трудового договора; горло першит от обиды, но мир в целом полон несправедливости, так что чего уж…
Жёлтое такси, вздымая клубы пыли, вылетело из-за угла. Знакомый водила улыбнулся мне от уха до уха, демонстрируя страшные волчьи зубы, и присвистнул:
– Выгнали, э? Не огорчайся, дорогой, отсюда своими ногами ушёл – уже праздник, да! Куда тебя подвезти? Всё равно заказов нет.
Кинув чемодан за заднее сиденье, я плюхнулся рядом, рассеянно пожимая плечами. Куда идти и что делать, совершенно неизвестно. Арсен цыкнул зубом и обернулся ко мне вполоборота:
– Я тебе так скажу, только не обижайся: мужчина должен есть мясо! А у вас в музее чем кормят? Сыр, хлеб, фрукты, вода, э!
– Вино, – зачем-то поправил я. – Много вина.
– Это верю, это да! Слушай, поехали в порт, я тебе такую чебуречную покажу, там такая официантка есть – пальчики оближешь!
Если честно, то я не собирался есть чебуреки, равно как и облизывать пальчики незнакомой девушки. Но кто меня спрашивал?! Местное гостеприимство диктует собственные законы, и вот мы уже мчали вперёд, петляя на узких улочках частного сектора, пока не выбрались в центр.
Всю дорогу таксист развлекал меня бородатыми анекдотами вперемешку с вариациями русского рока на сумасшедшей балалайке Елены Варфоломеевой. Солнце слепило глаза, листья деревьев казались изумрудными, свежий ветер из опущенного стекла трепал волосы, в парках играли дети, слышался девичий смех, а запах моря щекотал ноздри.
– Я не хочу отсюда уезжать…
– Что ты сказал, дорогой?
– Ничего, мысли вслух. Далеко ещё?
– Приехали, э!
Арсен первым выскочил из машины, любезно открыв мне заднюю дверцу. Мы находились на второй линии от порта. Мне показалось, что там нельзя парковаться, но мой водитель только поправил аэродромную кепку, лихо крутя ключи на указательном пальце, как ковбои крутят кольт. Он явно считал себя хозяином жизни, которому в родном городе можно всё.
Мы вместе спустились вниз мимо кучи сувенирных киосков, зазывал на туристические маршруты одного дня, бесконечных ларьков, магазинчиков и столиков, пока не вышли к крохотному уличному кафе буквально на два столика, без стульев. Вход прикрыт марлевой занавеской. Надпись над заведением чёрным по голубому гласила: «Манана. Лучший крымский чебурек!»
Возможно, впервые после своего увольнения я не смог сдержать улыбку. Но когда этот «лучший чебурек» в одной тельняшке значительно выше колен и кружевном передничке вышел нам навстречу, я вовремя успел закусить нижнюю губу. Я был впечатлён и раздавлен!
Манана оказалась настоящей пышкой: невысокая, с пятым размером бюста, коротко подстриженными рыжими кудряшками, бёдрами вдвое шире, чем круглые плечи, румяными щёчками и такой теплотой в изумрудных, как морюшко, глазах, что любые шуточки на тему её внешности считались бы просто бестактными.
При всём этом от девушки буквально веяло добротой, открытостью и чисто детской любовью к самому маленькому муравьишке! Да, да, о ней можно было говорить только в уменьшительно-ласкательной тональности, никак не иначе…
– Она сама мяса не ест, вегетарианка, но как готовит, как готовит, э-э?! – Водитель такси, подрабатывающий волком-оборотнем у госпожи Аванесян, восхищённо облизнул растянувшиеся губы, уставясь на её груди. – Манана-а, детка моя! Как я счастлив вернуться к твоим пышным, сочным, мясистым, жирным…
Не выдержав, я толкнул его локтем. Нельзя так откровенно троллить милую девушку.
– …чебурекам!
– Арсэнчык, ти пиришёл? Увах, как я вся скучаль…
Пока я приходил в себя, ушибленный на всю башку этим невероятным сочетанием славянской внешности и дичайшего псевдокавказского акцента, эти двое церемонно обнялись, держа друг друга за локти, и сделали вид, что чмокнулись в щёчки. Думаю, она просто не хотела колоть нежные губки о его щетину.
– Каво ти мине сичас привозиль, коварний шалун, ай? Иди сюда! – Девушка так же широко распахнула объятия, и мне ничего не оставалось, кроме как упасть в них.
Кстати, это было приятно.
Её руки оказались неожиданно сильными, а от волос пахло гремучей смесью хмели-сунели и чеснока. Нет, я вовсе не так хорошо разбираюсь в специях, просто есть ароматы, которые уже никогда не забудешь. А потом она вдруг без предупреждения лизнула меня в шею…
– Манана, детка, это наш друг! – тут же между нами втиснулся горбоносый таксист. – Он из «Херсонеса». Из того, который ЧВК. Очень голодный, очень устал, накормишь нас, э?