Андрей Белецкий – Язык и идеология: Критика идеалистических концепций функционирования и развития языка (страница 6)
«Совершенно очевидно, – пишет он, например, – что один код не лучше другого; каждый из них имеет свою эстетику, свои собственные возможности. Но общество может по-разному относиться к тому или иному обобщению опыта, полученного, сохраняемого и закрепляемого дальше с помощью различных кодовых систем»
Последнее замечание явно вводит в характеристику кодов оценочный момент, причем эта оценка их производится «обществом», что в устах Б. Бернстайна означает лишь высшие социальные слои. Да и вообще всей логикой своих характеристик и описаний обоих кодов он постоянно подчеркивает более «низкий» характер ограниченного кода как формы речи рабочих, его несовершенство как средства общения.
Смена кодов представляется им как исключительно трудно осуществимая задача.
«Психологически, – пишет Б. Бернстайн, – код объединяет говорящего с его родными и с местной общиной. Смена кода связана с изменениями
Потребности в том или ином языковом коде зависят от роли говорящего в данном обществе.
«Главным источником перемещения от ограниченного к сложному коду является увеличение сложности разделения труда. Оно вызывает изменения как в характере профессиональных ролей, так и в их языковых основах» (там же, 150).
Б. Бернстайну приходится признать, что переключения с кода на код в современном обществе вовсе не являются такой уж большой редкостью, но он пытается доказать, что они чаще совершаются в направлении от ограниченного кода к сложному, а не наоборот. С этим трудно согласовать упоминавшиеся выше его утверждения об общем консерватизме рабочего класса, его психологическом отчуждении и социальной замкнутости.
Теория «языковых кодов» Б. Бернстайна получила большой резонанс не только в западной лингвистике и социологии. Ее положения были восприняты как практическое руководство многими государственными учреждениями, ведающими вопросами образования и культуры, в Англии, США, ФРГ и др. На их основе был разработан ряд конкретных мероприятий, направленных на изменения в школьной системе: составлены новые учебные планы и программы, созданы экспериментальные классы и целые школы, введен дополнительный («компенсаторный») курс обучения для детей из низших социальных слоев. Среди деятелей науки и просвещения разгорелась вокруг всего этого бурная дискуссия. Сторонники Б. Бернстайна призывали к устранению «языковых барьеров», якобы создающих серьезные препятствия для социального продвижения и взаимопонимания. Одним из самых эффективных путей в этом направлении считалось дальнейшее совершенствование системы образования.
Наряду с этим, по адресу Б. Бернстайна был высказан и ряд весьма серьезных критических замечаний, отличающихся не только глубиной социолингвистическою анализа, но и остротой идеологических акцентов. Например, Ю. Циглер отметил в этой теории неприкрытое стремление к «увековечиванию среднего класса», отражение его идеологии и интересов. Именно этим ее классовым характером объяснил он необычайную популярность ее среди деятелей буржуазной системы просвещения. В своих описаниях функционирования языка в обществе Б. Бернстайн приукрасил языковое употребление, характерное для «среднего класса», и «идеализировал определенные способы его поведения» (Ziegler, 1975, 4 – 5).
Ю. Циглер также справедливо указал, что в формировании системы своих взглядов Б. Бернстайн не только полагался на Э. Сепира, но и непосредственно исходил из теории языковой относительности Б. Уорфа, в частности из выдвинутой последним дихотомии понятий «имплицитного» (или «наивного») и «эксплицитного» («научного») мировосприятия носителей данного языка, непосредственно отражающихся в использовании языковых средств. Но в то время как Б. Уорф трактовал эти два способа восприятия действительности диахронически – как обусловленные историческими факторами последовательные стадии, Б. Бернстайн отбросил тезис об исторической обусловленности языка и положил уорфовские понятия в основу синхронических «языковых кодов», закрепленных за социальными классами и существующих вне исторической перспективы. При этом «ограниченный» код оказался подчиненным «сложному»: носители «сложного» кода могут пользоваться и «ограниченным», но не наоборот. Рабочий класс, в освещении Б. Бернстайна, обречен на постоянную имплицитность, он лишен какого бы то ни было развития своих познавательных и языковых возможностей, ему не свойственно расширение опыта и даже участие в историческом процессе как таковом (Ziegler, 1975, 31).
Ю. Циглер подчеркивает и еще одно важное отличие взглядов Б. Бернстайна от послуживших им основой теорий Б. Уорфа: в то время как последний, рассматривая способы употребления языка, воздерживался от оценочных характеристик, у Б. Бернстайна всякое языковое использование как таковое уже содержит в себе нечто отрицательное. Язык как «мир возможностей», «мир свободы» постоянно противопоставляется им любой форме речи.
«Социальная структура – это своего рода фильтр, который из компенсации идеального говорящего – из „мира возможного“ – оставляет только часть»
Идеальный говорящий и носитель кода находятся, таким образом (так же, как и сам язык и код), в отношении «рестрикции» друг к другу, причем эта рестрикция имеет чисто отрицательное значение.
Типичной чертой «теории языковых кодов», по признанию многих критиков, является ее четкая антиобщественная направленность. В ней постоянно противопоставляются индивид и общество, автономия и коллективность. Общественному способу существования противопоставлено «чистое» внеобщественное бытие индивида, находящегося в антиномии к обществу. В конечном счете выделяются две категориально противоположные группировки людей – полностью подверженных давлению общества «имплицитов» и обладающих определенной автономией и свободой индивидов в собственном смысле этого слова – «эксплицитов».
«Сложный» код Б. Бернстайна – это фактически способ выражения и общения, характерный для индивидов. К тому же в противопоставлении кодов ярко проявляется его мелкобуржуазная концепция «свободы», которая противопоставляет свободу и принуждение, полный контроль и полную автономию, игнорируя постоянную диалектическую взаимосвязь этих явлений. Индивид при этом фигурирует как «исключение», уже в самом его определении содержатся такие качества, как несравнимость, неповторимость, особенность.
Не понимая роли производственных отношений в жизни общества, Б. Бернстайн рассматривает неравенство среди его членов просто как различия, к которым им надлежит приспособиться. Процессы этой «социализации» протекают, согласно его теории, различно в разных социальных структурах: в рабочем классе – как бездумное, интуитивное усвоение коллективных норм, а в «среднем классе» – как основанное на индивидуальной автономии, рассчитанное и эгоцентричное приобщение к существующему порядку.
По Б. Бернстайну, человек является собственно человеком только вне общества, а его участие в жизни и деятельности общества – это всегда «рестрикция». В отличие от «среднего класса» представителям «низшего класса» не свойственно сознание обязательной ролевой организации общества, ввиду чего у них отсутствует готовность к смене ролей, а для многих проблема социальной роли как таковой якобы вообще не существует.
Ю. Циглер указывает, что в «теории кодов» явственно проявляется фетишизация языка как средства обеспечения общественного положения и социальной роли. В зависимости от того, пользуется говорящий «сложным» или «ограниченным» кодом, он либо сам владеет языком в такой степени, что обеспечивает этим себе свободу социальных действий, либо становится объектом языкового господства представителей противоположной социальной структуры. Только тот, кто владеет языком, владеет самим собой, только он свободен и может противостоять давлению общества, осуществляемому посредством языка.
В действительности, однако, речевая деятельность «среднего класса» вовсе не является идеальным способом пользования языком. В самом этом классе степень владения языком различна, как различна и позиция каждого его представителя в социальной иерархии. Точно так же далека от реальности нарисованная Б. Бернстайном картина использования языка рабочим классом. Как установил У. Лабов,
«нестандартные диалекты английского языка, на которых говорят семьи „низших классов“ (ср. так называемый ограниченный код Б. Бернстайна) во внутренних городах США, являются вполне сформировавшимися языками, наделенными грамматической структурой, во всех отношениях достаточной для логического мышления»
Кстати, и само понимание «свободы выбора» языковых средств в различных кодах у Б. Бернстайна явно противоречиво. Как отметил Й. Губер,
«положение при современных условиях жизни общества является прямо противоположным: ограниченная речь соответствует возможности, т.е. свободе, а разработанная речь, напротив, соответствует необходимости, т.е. принуждению»
Ю. Циглер подчеркивает, что «теория языковых кодов» Б. Бернстайна всем своим содержанием направлена на утверждение существующих общественных отношений. Более того, она ставит своей целью предохранить это общество и его строй от каких бы то ни было перемен.