Андрей Белецкий – Язык и идеология: Критика идеалистических концепций функционирования и развития языка (страница 24)

Неолингвисты, как было отмечено, всячески отрицали коллективное начало в языке, сводя его исключительно к индивидуальной творческой деятельности. Здесь мы вновь сталкиваемся с непониманием диалектики общего и отдельного, существенного и второстепенного, необходимого и случайного. Неолингвисты игнорировали различия между главным и второстепенным в языке, утверждая, что все детали одинаково важны и им надо уделять одинаковое внимание (Breviario, 1925, 39). Но любая наука, тщательно изучая объективные факты, обязана их определенным образом классифицировать, отделяя главное, основное от второстепенного, несущественного, и на этой основе делать обобщения о закономерностях исследуемого объекта. Языкознание не представляет исключения из этого общего правила.

Все языковые изменения, по мнению неолингвистов, вызваны духовной деятельностью человека. Ссылаясь на то, что младограмматики не смогли назвать настоящие причины преобразования интервокальных глухих в звонкие согласные в части Романии, а только указывали на влияние интервокальной позиции, неолингвисты вообще отрицают физиологическое объяснение этого явления, считая, что подлинные причины лежат в духовности процесса лингвистических изменений (Bonfante, 1947, 346). В связи с этим А. Граур, напомнив, что интервокальная позиция все-таки способствует преобразованию глухого согласного в звонкий, не без оснований язвительно заметил: неолингвисты еще обязаны доказать, что все то, что не объясняется физиологией, следует объяснять духовной деятельностью (Graur, 1960, 502).

Правда, в вопросе о причинах языковых изменений у неолингвистов нет полного единства. М. Бартоли считал, что все изменения в языке объясняются заимствованиями (Breviario, 1925, 91 и сл.). По его мнению, одним из основных принципов неолингвистики есть признание того, что

«самый могучий фактор в развитии языков и их распространении – это смешения народов, т.е. взаимные влияния всех языков, следовательно, не только языков „подслойных“ (языков этнических субстратов) или наслоившихся и наоборот, а еще и языков, смежно расположенных, при этом не только языков неродственных, но и – даже преимущественно – языков национальных и письменных; и не только языков, но и диалектов, словом, влияния идут от всех языков и особенно от тех, которые распространены вокруг наиболее престижных центров»

По этой причине Бонфанте определяет французский язык как «латинский плюс немецкий» (франкский); испанский как «латинский плюс арабский»; румынский как «латинский плюс славянский»; русский как «славянский плюс финно-угорский» и т.д. (см.: Bonfante, 1947, 352). Как тут не согласиться с саркастическим замечанием Граура, что, если исходить из таких соображений, то кита следует считать млекопитающим плюс рыбой?!

Критикуя материалистические взгляды в языкознании, неолингвисты все же не смогли отбросить ряд фундаментальных положений этого рода. При всем своем пренебрежении к фонетике неолингвисты вынуждены были согласиться с тем, что звуковая сторона является важной частью языковой структуры. Они также были вынуждены признать связь истории языка с историей общества, хотя и пытались ее толковать в соответствии со своими индивидуалистическими построениями.

В своей практической деятельности неолингвисты часто отступали от собственных теоретических установок. Не признавая реальности общенародных языков, они тем не менее в своих исследованиях изучали языковые факты как принадлежащие тому или другому общенародному языку. В связи с этим следует уточнить утверждение авторов книги «Очерки по истории лингвистики» о том, что среди неолингвистов якобы только Пизани не отрицал звуковых законов (Амирова, 1975, 531). Хотя Бартоли и провозглашал себя противником «фонетических законов», сам он часто ими пользовался и даже формулировал новые (см.: Bartoli, 1925а; Bartoli, 1931).

При всей ошибочности основных теоретических принципов, языковедческие исследования неолингвистов содержат, однако, немало интересных наблюдений и ценных выводов, например, положение о постепенном распространении языковых инноваций на значительной территории из определенного центра иррадиации. Любая языковая область, как считал М. Бартоли, состоит из центра и периферии. Инновации возникают прежде всего в центре, постепенно они распространяются и в периферийных областях.

В связи с тем, что распространение языковых явлений занимает определенный промежуток времени, можно делать выводы относительно хронологии инноваций (естественно, относительной, а не абсолютной). Разрабатывая «технические критерии» неолингвистики, М. Бартоли постулирует пять типичных ситуаций:

1) наиболее изолированный ареал, как правило, сохраняет языковые фазы старшего периода;

2) латеральные ареалы также в большинстве случаев сохраняют явления предшествующих языковых фаз;

3) явления предшествующих языковых фаз сохраняются лучше в наибольшем по площади ареале;

4) предшествующая языковая фаза сохраняется лучше в младших по возрасту ареалах данного языка;

5) исчезнувшие ареалы также отражают более давние языковые факты.

«Причины языковых инноваций в конечном счете кроются в подражании другим языкам, имеющим больший престиж»

Для объяснения терминов «изолированный», «латеральный», «младший» ареал воспользуемся иллюстрациями из романского языкового материала самого М. Бартоли и Э. Косериу. «Изолированным» считается, например, ареал сардского языка (остров Сардиния). В Сардинии сохранились более древние названия понятий завтра, дом, кобыла (Kras < cras; domo < domus; ebba < equa) по сравнению с центральной Италией (domani < demane; casa < casa; cavalla < caballa).

Боковым (латеральным) является, например, ареал Иберийского полуострова или прежней Дакии по сравнению с центром, представленным Галлией и Италией:

В этих примерах периферийные иберийская и дакийская зоны сохраняют более архаичные латинские формы formosus, mensa, fervere, dies, magis по сравнению с более поздними bellus, tabula, bullire, diurnus, plus. Иногда периферийными оказываются ареалы Галлии и Дакии относительно ареала Италии, ср. название дяди во французском (oncle) и румынском (unchi), которое происходит от более древнего avunculus, нежели итальянское zio из инновации thius. Таким же образом в масштабе индоевропейских языков лат. ignis считается более архаичной формой, сохранившейся на периферии (ср. также лит. ugniš, санскр. agniš, общеслав. ^*ognis), по сравнению с греческим πυρ, которое является инновацией индоевропейского центрального ареала. Гипотезу о центральном положении греческого и хеттского языков в индоевропейском ареале отстаивал Бонфанте (Bonfante, 1934; Bonfante, 1937; Bonfante, 1946), но она была подвергнута критике.

Ниже приведены примеры сохранившихся на большой по площади территории старых языковых форм:

Примеров сохранения архаичных форм в провинциях, которые были романизованы позже, чем Италия, также немало, ср. исп. comer «есть» и итал. mangiare, рум. lingura «ложка» и итал. cucchiaio, исп. miedo «страх» и итал. paura и др.

Сформулированные выше «ареальные нормы» не могли претендовать на то, чтобы заменить собой действующие без исключений фонетические законы. Сам М. Бартоли находил немало примеров, противоречивших этим «нормам». Например, более новая форма passer (ср. рум. pasăre, исп. pájaro) сохранилась именно в периферийных ареалах, а в центре до сих пор еще бытуют наследники более давнего avis (Tratat…, 1971, 111).

Э. Косериу отмечал, что так называемая инновация может быть не неологизмом, а древним образованием, синхронным с формой, которую она вытесняет, в частности это касается формы caballus сравнительно с equus (Coseriu, 1956, 40). «Нормы» М. Бартоли были подвергнуты критике даже самими сторонниками неолингвистики, пытавшимися уточнить процесс образования инноваций (см.: Pisani, 1940). Они пришли к выводу, что единственная норма, которая сохраняет свое значение и для доисторической эпохи, – это норма латеральных ареалов в том смысле, что боковое явление могло раньше существовать и в центре. Были высказаны и другие замечания к «ареальным нормам» М. Бартоли (ср.: Общее языкознание, 1973, 140 – 146). Так, Э. Косериу в другой своей работе отмечал, что

«территории, на которых особенно развиты межнациональные связи, вместо того чтобы быть склонными к инновациям в соответствии с известным неолингвистическим тезисом, оказываются консервативными, когда их язык вступает в контакт с другими языками»

Йоргу Йордан показал, что тезис М. Бартоли об архаичности испанского языка опирается почти исключительно на лексический материал, но в других своих структурных компонентах – в фонетике или, скажем, грамматике – испанский язык весьма близок к такому «новому» (с точки зрения М. Бартоли) романскому языку, как итальянский (Iordan, 1966).

Следует отдать должное неолингвистам в том, что они претворили в жизнь лозунг младограмматиков о необходимости исследования живых языков и диалектов. Они разработали и развили методику лингвогеографического исследования и попытались перенести свои положения и в область сравнительно-исторического языкознания.

Однако, несмотря на все это, неолингвисты не смогли создать адекватную объекту теорию языка, так как исходили из ложных идейных позиций. Принципиальной их ошибкой идеалистического характера является то, что они сознательно преувеличили роль эстетического момента в языке и совсем отвергли важнейшую функцию языка – функцию общения. Неолингвисты провозгласили материальные элементы языка второстепенными и отдали привилегию на их исследование представителям других наук (в этом отношении они невольно солидаризовались с другим идеалистическим течением в языкознании – «глоссематикой» Л. Ельмслева).