Андрей Белецкий – Язык и идеология: Критика идеалистических концепций функционирования и развития языка (страница 10)
«…Ни один рационалист, – пишет, например, Дж. Катц, – не дал точного формулирования этих врожденных идей или точного объяснения, как из взаимодействия врожденных концептуальных форм и сенсорных стимулов создаются абстрактные и данные понятия. Можно поэтому даже сказать, что определенной рационалистической гипотезы еще нет и до сих пор, а существует только общее понятие о характере такой гипотезы»
«Рационалисты, к сожалению, – поддерживает его Д.Е. Купер, – высказываются чрезвычайно неясно относительно того, что в разуме является врожденным, и того, как разум может владеть этим врожденным устройством»
При всем этом Н. Хомский продолжает настаивать, что концепция «врожденных идей» – самая надежная основа для исследования проблем языка и мышления.
С нечеткостью основных понятий, безусловно, связана и характерная для генеративистов непоследовательность в употреблении терминологии. В свое время Н. Хомский призывал к описанию «явлений языка и умственной деятельности как можно более строгим способом» (Хомский, 1972, 25). Этому вряд ли соответствует чрезвычайное обилие терминов, которыми обозначается одно и то же понятие, причем даже такое центральное, как «врожденные идеи» («врожденные принципы, структуры, схемы, условия»; «врожденная организация», «врожденный механизм», «врожденное устройство» и др.). Все это вызывает путаницу и недоразумения. Например, то обстоятельство, что Н. Хомский изредка пользуется термином «врожденные способности» (innate capacities), вызвало у некоторых советских авторов мнение, будто здесь речь идет о вполне обычных, естественных человеческих способностях, против чего, конечно, возражать нет оснований (ср., напр.: Звегинцев, 1973; Современная буржуазная философия, 1978, 558). В действительности, однако, каким бы из упомянутых терминов Н. Хомский и его последователи не пользовались, в них вкладывается всегда одно и то же содержание, а именно «врожденные принципы универсальной грамматики», трактуемые как биологическое свойство человеческого организма.
Философская сущность теории Н. Хомского является, без всякого сомнения, неприкрыто идеалистической. Правда, иногда он не прочь сохранить и кое-какие связи с материализмом.
«Последовательный материализм, – заявляет он, например, – должен был бы считать само собой разумеющимся, что разум имеет очень важные естественные структуры, которые определенным образом реализуются физически. Почему же это должно быть иначе? Как я уже упоминал, если мы принимаем, что человеческие существа принадлежат к биологическому миру, то мы должны рассчитывать на то, что они подобны всему прочему физическому миру. Их физическое строение, органы и принципы созревания предопределены заранее генетически. Предполагать, что интеллектуальный мир представляет собой исключение, нет оснований»
Как явствует из этого высказывания, представление о материализме у создателя генеративной грамматики довольно туманное. Это не мешает ему заявить, что «марксистская философия не сделала полезного вклада» в проблему возникновения и накопления знания (Chomsky, 1979, 74). Как и следовало ожидать, ни малейших признаков хотя бы поверхностного знакомства с ленинской теорией отражения в его трудах обнаружить невозможно.
Стремление отождествить психические процессы сознания с физиологическими особенностями организма вообще весьма типично для Н. Хомского и его последователей. Генеративисты не понимают, что в действительности «психические явления существуют только в результате работы мозга и в этом отношении представляют собой его функцию», поэтому их нельзя сводить к физиологическим явлениям или выводить из последних: психические явления «образуют особое качество, проявляющееся лишь в системе отношений деятельности субъекта» (Леонтьев, 1975, 187). Физиологические свойства человеческого организма только создают в ходе эволюции предпосылки для возникновения и дальнейшего развития «практического сознания», т.е. языка. «Врожденные идеи» Н. Хомского как принципы теории языка (универсальной, или трансформационной грамматики) не имеют ничего общего с этой физиологической основой человеческого сознания. Это чисто априорные грамматические схемы, искусственно навязываемые человеческому интеллекту. Действительно врожденными, т.е. генетически обусловленными, могут быть только физиологические особенности, на основе которых могут развиваться определенные способности человека. Но и эти способности не появляются ниоткуда, а формируются в процессах разнообразной человеческой деятельности, в сложной системе взаимодействия данного индивида с другими членами общества.
Н.Д. Андреев считает, что
«мы обязаны поставить на первое место среди философских предшественников Хомского, конечно же, Декарта»
И сам Н. Хомский часто указывает на близость к его концепции «врожденных идей» аналогичных теорий Декарта, Лейбница и других рационалистов XVII – XVIII веков. Но в то же время он отрицает прямую преемственность:
«…Говорить, будто я „ссылаюсь“ на Декарта и других, чтобы „поддержать“ мою „позицию о врожденных принципах“, совершенно неправильно. То, что они отстаивали аналогичные взгляды, не означает „поддержки“. Просто я заявляю, что их вклад не нашел должной оценки и мы можем еще многому научиться, изучая глубоко их труды»
Свою теорию усвоения языка Н. Хомский определяет как «дальнейшее развитие классической рационалистической доктрины, как разработку некоторых из ее главных идей относительно языка и мышления» (Хомский, 1972, 101). Он сам подчеркивает, что ближе всех из философов стоит к нему Ч. Пирс, предложивший теорию так называемой абдукции – формы умозаключения, которая не зависит всецело ни от априорных принципов (как дедукция), ни от экспериментальных наблюдений (как индукция). По мнению Ч. Пирса, абдукции как врожденные ограничения на допустимые гипотезы имеют в гносеологических процессах большой вес, в то время как индукция действует лишь на периферии познания и не может дать «оригинальных знаний». Приняв от Ч. Пирса этот тезис, Н. Хомский придал своим «врожденным идеям» интенсивную ограничительную функцию, индукцию же вообще отбросил как прием, на его взгляд, бесплодный и совершенно бесполезный. Дж. Катц еще больше усилил положение об ограничительных свойствах «врожденных идей», в частности доказывая, что именно здесь находится главный водораздел между рационалистами и эмпириками. Последние, по его словам, если и признавали наличие «врожденных идей», то не придавали им никакой ограничительной силы (см.: Katz, 1966, 240).
Заслуживает внимания в связи с рассматриваемым вопросом попытка Д.Е. Купера – одного из последователей Н. Хомского – определить место последнего среди философских течений. Д.Е. Купер прямо указывает, что Н. Хомский сам виноват в том, что родство его теории и рационалистических учений прошлого столь преувеличивается. Философским идеям Декарта, Лейбница и других он дает в своих трудах весьма сомнительные толкования, рассматривает их без всяких на то оснований как вполне однородные и не противоречащие друг другу. Нередко, сознается Купер, Хомский вообще приписывает упомянутым философам то, чего у них нет.
«Поскольку те более ранние учения о врожденности чрезвычайно туманны, а родство Хомского с ними очень проблематично, то вполне очевидно, что со стороны Хомского было весьма нерассудительно ставить себя в рамки этой рационалистической традиции»,
и этот вывод не кажется нам лишенным оснований. Правда, Купер тут же пытается реабилитировать Хомского, доказывая, что и без «врожденных идей» его теория чего-нибудь да стоит:
«В конце концов, термин „врожденные“ для его тезиса не является так уж существенным, – делает он рискованный ход. – Когда он говорит, что существует врожденное знание, то он лишь отрицает, что интернализацию правил может обеспечивать одна индукция, и говорит, что носители языка должны знать (be acquainted with) те категории и формы, которые не репрезентуются на уровне наблюдения. Эти положения не являются ни явственно ошибочными, ни интеллигибельными (т.е. выдуманными. –
С этой уловкой, однако, невозможно согласиться. Да и сам Н. Хомский никогда не проявлял ни малейшей склонности к компромиссам. Наоборот, он считает свою концепцию «врожденных идей» «единственной содержательной гипотезой, намечающей решение проблемы усвоения знания языка» (Хомский, 1972, 105). Ко всем другим теориям, учитывающим значение опыта ребенка в общении и влияние взрослых, его отношение неизменно отрицательное:
«…Эмпиристские теории усвоения знания, – заявляет он, – оказываются неприемлемыми, когда они ясно сформулированы, а все остальные эмпирические размышления совершенно бесплодны и неинформативны. Напротив, рационалистский подход, представленный последними работами по теории трансформационной грамматики, мне кажется, зарекомендовал себя как вполне продуктивный, как полностью согласующийся с тем, что известно о языке»
Было еще немало попыток «примирить» Н. Хомского и других генеративистов с более адекватными теориями языка, найти у него нечто общее с эмпириками и, в свою очередь, показать, будто и многие эмпирики не отрицают роли «врожденных идей» (см., кроме упомянутой работы Д.Е. Купера, также: Stern, 1969; Quine, 1969; Danto, 1969). Все они, однако, не имели успеха, во-первых, из-за непримиримости самих генеративистов, во-вторых, ввиду слишком уж очевидной несовместимости взглядов этих различных направлений.