Андрей Баранов – Павел и Авель (страница 7)

Вопрос. Для чего внес в книгу свою такие слова, которые особенно касаются Ея Величества и именно, акибы на ню сын восстанет и прочее, и как ты разумел их?

Ответ. На сие ответствую, что восстание есть двоякое: иное делом, а иное словом и мыслию и утверждаю под смертною казнию, что я восстание в книге своей разумел словом и мыслию; признаюсь чистосердечно, что сии слова написал потому, что он, т. е. сын, есть человек подобострастен, как и мы; а человек различных свойств: один ищет славы и чести, а другой сего не желает, однако мало таковых, кто бы оного убегал, а великий наш князь Павел Петрович возжелает сего, когда ему придет время, время же сие наступит тогда, как процарствует мати его Екатерина Алексеевна, всемилостивейшая наша Государыня 40 лет: ибо так мне открыл Бог. И ежели кто скажет, что это неправда и я лгу, то потому и все Священное Писание несправедливо. Дайте мне книгу Апокалипсис и всю Библию для истолкования, ибо в Священном Писании много, писано о наших князьях, то я скажу время, когда все сие сбудется; ибо я для того сюда и послан, чтобы возвестить вам всю сущую и истинную правду.

Вопрос. Как осмелился ты сказать в книге своей, аки бы паде император Петр III от жены своей?

Ответ. Сие я потому написал, что об оном есть в Апокалипсисе, и падеже разумею я свержение с престола, с которого он свержен за неправильные его дела, о коих слышал я еще в младенчестве в Туле от мужиков, и именно: 1-е) якобы он оставил свою законную жену Екатерину Алексеевну и 2-е) будто бы хотел искоренить православную веру и ввести другую, за что Бог и попустил на него таковое искушение. Что ж касается до сказанного мною о Павле Петровиче, то я и про него слышал, якобы он таков же нравом как и отец его, и слышал здесь в Петербурге, чему уже прошло семь лет, от старых солдат, служивших еще при Елизавете Петровне, которые мне о сем сказали, когда спрошу их, позвавши в кабак и поднесу в меру вина; однако я не утверждаю, правда ли сие или нет и не знаю, живы ли они или уже померли.

Пройдя через анфиладу комнат, князь Куракин вошел с позволения дежурного офицера в небольшой кабинет, где его ожидал сам император и самодержец всероссийский Павел Петрович. Государь с утра был не вполне в добром расположении духа. Как опытный царедворец, князь немедля обратил на это внимание.

– А, князь Александр Борисович! Всемилостивейше повелеваем вам войти! – император вовсе не чужд был иронии.

– Как почивали, ваше величество? – почтительно осведомился князь, не решаясь сесть.

– Прескверно, князь, просто отвратительно. Зима в Петербурге меня решительно не устраивает. Небо все время серое, с моря ужасающе дует. Повсюду висят огромные сосули. Бороться мы с ними не умеем. Никакого порядка даже в природе не сыщешь – что уж говорить о государстве. Извольте сесть.

Куракин присел на кресло итальянской работы. Государь меж тем ходил из угла в угол, чеканя шаг как на параде.

– Вспоминая военные игры наши в Гатчине, не могу не отметить, что порядка там было куда как больше. Мечтаю отобразить все там измысленное на армию российскую и страну! Должен же и у нас завестись наконец должный ордрунг во всем, – император наконец изволил перестать ходить и замер на месте.

– В будущем, несомненно, ваше величество Павел Петрович! Может даже и погодой научатся управлять. Захотят – и не будет дождя! Стоит только императору российскому там, в будущем распорядиться, махнуть ручкой – и небо очистится!

– Ну ты, князь, уж и хватил – дождь или ведро, сие от бога зависит и человеку неподвластно… ни сейчас, ни в будущем, пожалуй. Человеку не должно менять божью погоду – а то не только что император, а и какой-нибудь мэр, вор, казнокрад, прохиндей поднимет в небо мелкую пушку, да к празднику все облака разгонит… Никакого порядка тогда не станет.

– Кстати о будущем, ваше величество – привез я к вам ту тетрадку, о которой толковал ранее, и пророка, ее написавшего, дабы открыл он вашему величеству, что там сотворится.

Государь как будто воспрянул духом, глаза его загорелись. Он протянул руку. Александр Борисович отдал ему перетянутые разноцветными лентами тетради Василия.

– Но ведь там, кажется, речь шла о прошедшем времени? Моя матушка умерла в реченный час…. знаю, да дело это прошлое. А уж то что она подговаривала врагов отца моего Петра убить – всегда это чувствовал! Что отца – и меня, меня от царствования устранить возжелала – знаю, указ в пользу Александра, сына моего, уже был подписан. Хорош преемник, нечего сказать! – Павел засмеялся злым лающим смехом, но тут же закашлялся. – И что бы он внес нового в жизнь державы нашей? Только и продолжал бы то, что маменька нам оставила – славолюбие да лицемерие!

– Но у матушки вашей, государыни Екатерины Алексеевны, были и славные дела, хоть и немного… – осмелился почтительно возразить другу детства князь Куракин. При этих словах император подскочил как укушенный.

– Славные дела? Хотел бы я узнать, какие? Похерила Запорожскую Сечь – да, славно! А в остальном?

– Присоединила Крым…

– Крым? Да на что он нам? Все эти суворовские походы – как страшный сон. Воинской дисциплины никакой, офицеры ленивы. Я изменю все былые порядки! И в кратчайшее время. Женщина не смеет занимать царский престол! Никаких преемников – только наследники. Офицеры, не явившиеся на смотр, выкинуты будут из армии вон. Конногвардейский полк – позор гвардии моей. Перепорю всех, даже дворян, если понадобится! Сибири не нюхали, вольностей захотели! И ты мне, мон СашА, первый друг и в этом помошник… Не так ли?

– Всегда к услугам вашим, милостивый государь Павел Петрович, – князь поклонился.

– Вот и хорошо, и чудесно. Рад, что у меня есть верные друзья. Ну а теперь о твоем монахе – давай его сюда! Желаем знать, что будет. Кончатся ли успехом реформаторство мое, воздаст ли мне Господь за усердие… зови!

Князь отошел распорядиться, и через пять минут оробевший пророк уже бухнулся в ноги государю.

– Встань, отче… Не всемерного повиновения жду я от тебя, но божьего благословения. Ведомо мне, что открыто тебе будущее аки святцы?

– Истинно так, твое величество Павел Петрович, многия тебе лета и всяческого благополучия!

– Благополучия? Что ж, отче, вот сейчас и узнаем, какое благополучие всех нас ожидает… Счастливо ли будет царствие мое и сколь много лет отпущено мне Господом?

– Я нижайший монах Адам обошел все края и пустыни, и видел в них дивная и предивная, великая и тайная и всему роду полезная… – забормотал провидец задрожавшим голосом. – Даже и на небесах был восхищен, и видел я там одну книжку, и зело ясно отпечаталась она в памяти моей. Прямо как на доске пращура нашего первопечатника Федорова Ваньки… Желаю я ныне оныя пустынныя тайны вам показати… – Отец Адам закрыл глаза и забормотал, как бы вспоминая:

Царская Россия позже других стран вступила на путь капиталистического развития. До 60-х годов прошлого столетия в России было очень мало фабрик и заводов. Преобладало крепостническое хозяйство дворян-помещиков. При крепостном строе не могла по-настоящему развиваться промышленность. Подневольный крепостной труд давал низкую производительность труда в сельском хозяйстве. Весь ход экономического развития толкал к уничтожению крепостного права. Царское правительство, ослабленное военным поражением во время Крымской кампании и запуганное крестьянскими "бунтами" против помещиков, оказалось вынужденным отменить в 1861 году крепостное право.

Но и после отмены крепостного права помещики продолжали угнетать крестьян. Помещики ограбили крестьян, отняв, отрезав у них при "освобождении" значительную часть земли, которой крестьяне пользовались раньше. Эту часть земли крестьяне стали называть "отрезками". Крестьян заставили платить помещикам выкуп за свое "освобождение" – около двух миллиардов рублей.

После отмены крепостного права крестьяне вынуждены были на самых тяжелых условиях арендовать помещичью землю. Кроме денежной платы за аренду помещик нередко заставлял крестьян даром обрабатывать крестьянскими орудиями лошадьми определенное количество помещичьей земли. Это называлось "отработками", "барщиной". Чаще всего крестьянин вынужден был платить помещику за аренду земли натурой из урожая в размере половины своего урожая. Это называлось работой "исполу".

Таким образом, оставалось почти то же положение, что и при крепостном праве, с той лишь разницей, что теперь крестьянин был лично свободен, его нельзя было продать или купить, как вещь.

– Что это за ересь? – гневно вопросил Павел Петрович. – Да он вольтерьянец, вольнодумец, я его запорю немедля!

– Наш, российский Нострадамус! – осторожно промолвил князь Александр Борисович, глядя на притихшего пророка, который видно и сам не понял, что только что сказал. – В катренах-то у Нострадамуса ничего не разберешь, а тут вам и года, и деяния… Истинный пророк в своем отечестве!

– Да как это может быть, чтобы крепостное право отменили? Я сам намереваюсь в ближайшее же время раздарить сотни тысяч крестьян в руки дворянские, ибо убежден, что за помещиком им будет лучше! А что касается барщины, то уже в будущем году собираюсь я издать манифест о трехдневной барщине… Я строг, но зело справедлив… Нет, братец мой, так дело не пойдет. В твоих предсказаниях черт ногу сломит. Видно придется по старинке – мы будем спрашивать, а ты отвечать, как в Тайной экспедиции. Сколько лет суждено мне прожить на свете, ответь-ка? – государь нахмурил брови.