Андрей Асковд – Лето с пионерским приветом (страница 13)

– Вы… вы! – наконец вернулся к нему дар речи. – Вы вредители! – вымолвил он. – Вы первая смена, которая смогла меня довести, – продолжил возмущаться Самоделкин. – Все обычно сидят, выпиливают, выжигают, а потом разукрашивают. И всё тихо и спокойно.

Я хотел ему сказать, что мы делали то же самое, причём совершенно тихо и спокойно. Пока не вернулся Самоделкин. Можем даже разукрасить.

– На память, – вместо этого сказал я.

– На долгую, – добавил Самоделкин.

В общем, вместо разукрашивания футболистов, нам всем пришлось поработать шкуркой. Чтобы стереть наши имена из истории этого кружка. Что нам не очень понравилось, и мы сказали в конце Самоделкину, что мы, наверное, пойдём в кружок барабанщиков. Тот ответил, что флаг нам в руки и барабан на шею. Ну и терпения руководителю кружка барабанщиков.

А имена наши не стёрлись. Выжигали мы ответственно. Разве что чуть-чуть поблекли. Так что, возможно, кто-то из последователей продолжит наше дело. И Самоделкин ещё вспомнит о нас и будет упоминать как основателей этой новой традиции.

В кружок барабанщиков нас не приняли. Сказали, что сейчас свободных барабанов нет. А может, слух о нас уже дошёл, и руководитель кружка не решился проверять своё терпение. Но мы особо и не расстроились. В лагере были ещё кружки.

Но самым интересным оказался кружок фотолюбителей. Там Вовка раскрыл свои таланты с первой попытки. Как обычно, не все в итоге их оценили, но если брать по отдельности, то каждый был доволен. Так же, как и возмущён.

Кружка по фотографии раньше в лагере не было. Радион Карлович появился уже после открытия смены. Спустя несколько дней. Ему выделили помещение за сценой летнего театра. По назначению он использовался редко, и комнаты просто простаивали. Либо там хранили всякий хлам. Попасть в фотокружок сразу захотели многие. Но старший пионервожатый решил установить очерёдность. Первым он решил пустить туда самый младший отряд. То есть наш. Сивыч подумал, что занятие фотоделом отвлечёт нас от желания нарушать дисциплину и режим. Почти так и получилось. Но только кроме Вовки никто не захотел заниматься фотоделом. Сергей Иванович решил, что и его достаточно, тем более что и других желающих учиться фотографии в лагере было много.

Всё время, отведённое для творчества, Вовка пропадал в фотокружке. Радион Карлович учил его и всех остальных базовым азам мастерства. На следующей неделе организовывалась фотоохота. Фотоаппаратов было немного, и все должны были по очереди, за один день, отснять плёнку для дальнейшей выставки фоторабот. Тема была свободной.

Когда дошла очередь до Вовки и он вооружился «Сменой 8М», мы уж приготовились, что он начнёт нас мучить своими просьбами нас увековечить на фото и явить миру на фотовыставке. Ведь все остальные практически этим и занимались. Фотографировали своих друзей по отряду. Вместе и по отдельности. Некоторые снимали природу и птиц. Ну и просто лагерь в целом с его строениями. Вовка же, как истинный художник, пошёл своим путём. Он целый день то исчезал, то появлялся и при всём этом загадочно молчал и улыбался чему-то своему. На это время его даже освободили от всех занятий в отряде. Алексей с Матрасихой очень рассчитывали, может, не на победу Вовки и нашего отряда в конкурсе, но как минимум на то, что нас заметят.

К вечеру он явился с полностью отснятой фотоплёнкой в кружок. Там они с Радионом Карловичем проявили плёнку и занялись печатью фотографий.

– Не шедевры мировой фотографии, конечно, – Радион Карлович рассматривал результаты Вовкиной фотоохоты. – Но что-то в этом однозначно есть. Фурор на выставке точно произведёт.

Наступил конкурсный день. Фотографии участников разместили после обеда в столовой по периметру стен. Имена фотографов и номер отряда были написаны на бумажке и прикреплены над работами. Осмотр начинался от входа налево и далее по периметру столовой. Вовкины работы Радион Карлович оставил на десерт. Они были самыми последними в экспозиции.

На фотовыставку пришли все сотрудники и вожатые лагеря. Ну и пионеры, естественно. Вереница зрителей во главе с Сивычем медленно продвигалась вдоль работ. Иногда они задерживались у чьего-то снимка и удовлетворённо кивали. На фотографиях в основном была отображена беззаботная лагерная жизнь. Все улыбались в кадре и светились от счастья. Постепенно делегация добралась до работ Вовки.

Получилось, как в книге про Незнайку. Сначала все начинали смеяться, а потом некоторые находили себя на фотографии, и выражение лиц у них менялось.

Вовка решил пойти своим путём. Ему неинтересно было снимать природу и птичек. Его даже не интересовали наши пионерские будни. Он устроил настоящую фотоохоту.

На его фотокарточках были сотрудники и вожатые лагеря в самых неожиданных, но естественных ситуациях. Никто не позировал и, более того, совершенно не догадывался, что их кто-то снимает.

Баба Галя, повариха. Стоит на заднем дворе столовой. Одна рука в бок, а во второй поднятый половник. Судя по кадру, кричит на Мишку, который перевернул бак с отходами, и теперь выслушивает о себе много чего хорошего. В своё оправдание она сказала, что Мишка-то свинтил, а ей потом пришлось убирать всё это. И поделом ему высказала. Но выражение лица поварихи на кадре выражало желание как следует всыпать Мишке, а не просто высказать. И если бы он не успел смыться, то, скорее всего, так и было бы.

Самоделкин с Коробочкой. Сидят за столиком на улице, возле каморки Петра Кузьмича. Спиной к объективу. Самоделкин опасливо оглядывается, держа что-то перед собой в правой руке, левая отведена в сторону и приподнята в локте. Коробочка сидит вполоборота в явном ожидании чего-то. Сивыч сказал им, что потом поговорит с ними об этом. Не при всех. Но, судя по выражению его лица, занимались они не общественно полезным делом, а явно чем-то бесполезным и общественно порицаемым. Самоделкин просто промолчал, а Кузьмич сказал Вовке, что он напомнит ему про зелёные усы.

Были и более безобидные, но не менее увлекательные снимки.

Антонина Степановна, докторша наша. Сидящая в окне и зевающая так, что, казалось, рот вот-вот треснет или муха в него залетит.

Вожатые на футбольном поле. На скамейках лежат карты, и один другому отбивает щелбан.

Пионеры, дежурные по главным воротам, катающиеся на них.

Много чего ещё подобного.

И, конечно, Сивыч. Вовка сфоткал его через окно, когда тот задремал в своём кабинете. На столе недопитый компот, в руке надкусанный пирожок. Старший пионервожатый сидел в кресле, растёкшись по нему с закрытыми глазами и свесив голову набок. Как будто сон его застиг в тот самый момент, когда он решил перекусить. Не хватало только слюны, стекающей из уголка рта. Хотя, может, она там и была. Просто резкости недостаточно.

Сергей Иванович только и смог сделать, что поджать губы и погрозить пальцем в пространство, не обращаясь конкретно ни к кому. В конце он только вымолвил: «Так…» – и ушёл.

Вовкины работы, конечно, не получили первый приз. Да и вообще никакой не получили. Выставку быстро свернули, но Вовкины фотографии каждый из его героев забрал себе на память. Или на всякий случай. Сергей Иванович о чём-то долго разговаривал с Радионом Карловичем. И после этого разговора кружок фотолюбителей больше не открывался. Сивыч сказал, что у Радиона Карловича появились срочные дела и он уехал.

Вовка расстроился. Ведь ему очень понравилось заниматься фотографией. И пусть его работы не получили никаких призов, но все очень смеялись, когда доходили до его части экспозиции. А это означало, что он добился именно того, чего хотел. Повеселить всех в пионерском лагере.

Глава 12. Про Щорса

Сегодня нас ожидал конкурс военно-патриотической песни. Ещё за несколько дней нам сказали, что будут приглашены ветераны из соседнего села. И нужно отнестись к этому со всей ответственностью. Уж что-что, а ответственность – это про меня. Главное, не перестараться. Даже с ответственностью необходимо знать меру. Но не всегда получалось соблюсти ту тонкую грань между «ответственно» и «так вышло».

Конкурс должен был начаться во второй половине дня. После тихого часа. Мне же за этот тихий час нужно было окончательно подготовиться и как-то незаметно смыться из лагеря. На это время уже была назначена встреча с Мишкой. Он должен был принести самый главный реквизит для нашего выступления. Я заранее был в восторге от своей идеи, но, как это часто бывало, при её реализации возникли небольшие отклонения от первоначального плана. Хотя, если сказать честно, то реализация превзошла все мои ожидания. Как, впрочем, и ожидания наших вожатых, включая самого старшего в лагере. Но отклонилась она очень сильно.

Сложив из наших вещей некое подобие меня на кровати, мы накрыли всё одеялом, и я приготовился к «побегу». Через окно вылезать было рискованно. Оно выходило на дорогу к столовой, и кто-нибудь мог меня заметить. Тогда я решил вылезти через умывальник.

– Ты куда? – остановил меня Алексей, заметив, как я вышел из комнаты.

– Попить.

– Давай быстро. Туда и обратно, – сказал он и закрыл дверь своей комнаты.

Заметив на веранде Матрасиху, которая игнорировала распорядок, я как можно тише пробрался в умывальник. Там было спасительное окно. Осторожно открыв его, я залез на подоконник. Спустив ноги вниз и держась руками, стал осторожно спускаться. В какой-то момент я понял, что так мне неудобно, и решил развернуться к окну лицом. В момент моего акробатического разворота я понял, что чем-то за что-то зацепился. Это что-то начало трещать. Я понял, что зацепился трусами. Мои отчаянные попытки отцепиться ни к чему не приводили. Смирившись с поражением, я отпустил руки и рухнул вниз. Поднявшись и осмотрев себя, я понял, что в моём и так небогатом гардеробе не хватает теперь внушительного куска от тех самых трусов. Он остался висеть на том самом гвоздике. С другой стороны, всё могло быть и хуже. Ведь на том гвоздике вместо трусов могла бы остаться часть моей задницы, прикинул я. Или вообще мог остаться без них. Так что меня это не остановило. Петляя между деревьев, сверкая частью зада, как олень, я мчался на место встречи.