Андрей Архипов – Волжане: Поветлужье. Ветлужцы. Ветлужская Правда (сборник) (страница 32)

Любим неожиданно посерьезнел лицом и, повернувшись в сгущающейся темноте к Николаю, поклонился тому в пояс, коснувшись рукой своих сапог и показывая свое знание родословной собрата по ремеслу.

– Благодарствую за науку, Николай, сын Степанов, век не забуду.

– Да что ты, в самом деле, – аж цокнул тот от досады. – Я же тебе только словами все обсказал, а делать все это вместе придется. И намучаемся мы еще с тобой столько…

– А ты не относись к сему знанию как к никчемному, – выговорил собеседнику Любим. – Оно великим благом для рода будет. Еще отцы наши по крупицам собирали такие слова заветные, а ты такой кладезень в голове держишь, что пересказывать его из уст в уста надобно и на грамотах писать, абы не потерялся в веках он. А уж хранить сие знание пуще зеницы ока в роде нашем следует… Так каким путем мы булат варить станем?

Так хитро, не скрываясь, прищурился Любим, что Николай не выдержал и расхохотался.

– Третьим, третьим способом. В роде он грамотки оставит, кхе… Дай продышаться, уморил… Первый способ долгий, второй сложный, а вот третий нам подойдет. Мы же с тобой сначала решили делать чугун, так? Вот из него и будем булат варить в тигле, добавляя железную стружку… Температура плавления чугуна меньше, чем у железа, значит, и большого расхода угля не будет, да и от лишнего передела в сталь избавимся. Правда, булат не очень хороший получится, от примесей мы таким путем не избавимся, но нам хотя бы что-то сделать для начала, а дальше видно будет… Давай уж, топай к костру, выведывальщик. Варевом да травками оттуда так тащит, что лично у меня кишка кишке уже колотит по башке…

Сотник Ибраим медленно прохаживался около шатра, постукивая свернутой плеткой по голенищам сапог. Солнышко как раз поднялось за речкой над верхушками деревьев и начало ласково пригревать освобожденный от шлема затылок, поблескивающий ранней плешью. Это через два-три часа воздух разогреется, и пот потечет градом, впитываясь в поддоспешник. А пока… лепота!

И неспешные благостные мысли словно сами рождаются в голове.

«Эхе-хе… скоро должна прибыть лодья с низовьев, а там уж и другие воины подоспеют с живым товаром из лесного схрона. А когда он прибудет в Булгар, то ум-м… – Причмокивание само родилось на устах Ибраима. – У всех завистников челюсти отвиснут. Пять десятков отборных молодых женщин и сильных мужчин уже готовы для перевозки на невольничий рынок. А еще к ним добавятся русые красавицы, которые наверняка попадут в гаремы булгарских вельмож или эмиров полуденных стран, где особо ценятся светловолосые рабыни. Взяли бы больше, но остальные уже не поместятся в лодьи… Хорошо.

Вот теперь уж он всласть заживет в окрестностях Буртаса! Сначала нужно, конечно, отдать долги тем, кто уговорил вышедшего в отставку сотника совершить сей благостный поход, обеспечив его звонкой монетой, но потом…

Потом он посватается к прекрасной Хаан и будет жить припеваючи, кататься как сыр в масле. Ха… только бы пришел поскорее этот вечно ворчливый десятник Алтыш. Как он надоел своими придирками к новой вере и могучим булгарам, вечно вспоминая, какие были у нас великие предки…

Было, все было, одно время ходили под хазарами, придет другое – уйдем из-под булгар, нужно только подождать…

А пока надо жить, жить сегодняшним днем и получать от жизни удовольствие!

Да, Алтыш… одно воспоминание о нем может испортить радужное настроение. Ему был дан крайний срок придти сегодня в полдень, даже если он никого не поймает.

Хотя после этого он и часа в десятниках не проходит – найдется кому заняться такой приятной работой, как поимка невольниц… Сладких, мягких, податливых… хм, через некоторое время, конечно».

Грезы сотника были прерваны подбежавшим дозорным. Но Ибраим не обиделся на него и никак не наказал. Ведь тот ему принес радостную весть. Наконец-то идет лодья.

«Сам теперь вижу… На веслах идут: ветер им в лицо. И кормчий Ишей стоит на руле, вон как развеваются его черные волосы, выбившиеся из заплетенной косы. Сколько раз говорил, чтобы надевал шелом, – так нет, жарко ему, видите ли. А наказать, так такого кормчего потом поди найди. Все пути и мели на Суре и Итиле знает, с закрытыми глазами проведет!

Только вот почти никого над бортами не видно. Устали, или стычка была с кем?

Ха! Наверное, просто перепились… Я им покажу потом, как нарушать заветы Аллаха, волками взвоют! Ну да ладно, теперь только Алтыша дождаться – и отправляться можно… Или все-таки наказать русинов за то, что попробовали сопротивляться?

Нет, воинов терять не хочется… И так могут сказать, что мне изменила обычная удачливость.

Да уж, почти десяток выбили начисто! Еще чуть и никто не пойдет с тобой в набег, сотник…

Эх, жалко, что местные вои этой ночью решили напасть в другом месте – нет бы прорывались в сторону леса! Ах, какой он там подарок им приготовил… Как бы он поплясал потом на их костях, если бы они напоролись на приготовленную ловушку…»

– А! Шайтан тебя задери! Куда ты правишь, вонючая собака! Руль, руль выворачивай! – сорвался с мыслей на крик сотник.

Лодья, пройдя чуть выше по течению, развернулась, встала по ветру, а потом неожиданно поставила парус и дернулась вперед как застоявшаяся кобылица.

Кормчий же, вместо того чтобы отвернуть руль на середину реки, направил судно прямо меж двух вытащенных на берег досчаников, стоящих всего в нескольких саженях друг от друга.

Неожиданно перед самым берегом парус дернулся, нижняя его часть вырвалась от удерживающих ее канатов и подлетела вверх, а набегающая лодья довела руль вправо и, плавно скользнув меж своих соседок впритирку к их бортам, выбросила свой нос на песчаную отмель.

– Уф-ф-ф!.. – вздох облегчения сотника пронесся над лагерем словно предгрозовой порыв ветра. – Я скормлю твою тушу собакам, Ишей, паршивая ты свинья! Я одену тебе на голову свои исподние портки, и ты будешь так гулять в центре Буртаса!

Ибраим выместил свою злость в крик и продолжил уже себе под нос.

– Но каков шельмец, так показать свое мастерство! Недаром согласился идти, только когда ему пообещали двойную долю в добыче против обычного воина. Ай-ай, молодец!

Только присланная записка удержала воеводу переяславской веси, которого по привычке называли десятником, от того, чтобы броситься ночью на лагерь буртасов. Скрипнув зубами, воевода спрыгнул с помоста и присел, облокотившись на столб.

«Пятью десятками против трех мы еще могли… Нет, не обратить ворога вспять, для этого неодоспешенные смерды все-таки слабы, – десятник в очередной раз прогонял через свое уже порядком воспаленное воображение сложившуюся картину, – но ворваться всей толпой во вражеский стан следом за острием дружинного десятка…

Да, ночью, в темноте, мы еще могли взаимно истребить друг друга. А ныне… ныне слишком поздно. Если и пощипали немного буртасов в лесу смерды, как писано было, то и сами полегли, а бабы в лучшем случае разбежались…

Вернутся степняки из тех, кто на поимку ушел, да еще с низовьев лодья придет и тогда они селение с ходу возьмут, а баб всех до единой на веревке с собой утащат.

Охо-хо… как глядеть-то после этого смердам в лицо, ежели живым останусь?

Смерды… сам будто боярин… Вольные люди. Сам из этой верви вышел, туда же и возвернулся. Нажил на княжеском дворе привычку никого за людей не считать, да помыкать всеми, аки…»

– Трофим, – подал сверху голос Петр. – Кажись, с низовьев лодья идет, прикажешь всем на стены становиться?

– Погодь, Петруша, – начал неохотно вставать десятник. – Гляну сам, что там происходит…

– Трофим Игнатьич, Трофим Игнатьич! – К нему бежал во все ноги лекарь.

«Вячеслав, кажется… Что за нелегкая судьбинушка его несет? Все одно к одному».

– Пригнись, лекарь, – прокричали бегущему с помоста. – Жить надоело? Али людей лечить не хочешь более?

Тот для вида пригнулся, добежал до десятника и прислонился, чтобы отдышаться, к столбу.

– Трофим Игнатьич, беда у нас, народ начинает с температурой валиться…

– С чем валиться? Али стрелами закидали?

– Да нет, жар у них, температурой это я называю, кашель, головокружение. Как уж назвать эту эпидемию, чтобы вы поняли… мор, что ли?

– Господи, – перекрестился, сильно побледнев, Трофим. – За какие же грехи ты нас наказываешь, из огня да в полымя… Иди, лекарь, ништо нам уже не поможет. Самое время на ворога броситься, и сгинет он вместе с нами…

– Трофим Игнатьич, я может не то сказал. Ну, заболели они, так еще неизвестно чем – не чумой же!

Вячеслав поперхнулся и замолчал.

– Так что, лекарь? Реки, егда смертушка наша придет? Не молчи и так на душе тошно…

Перекосившись лицом, десятник дернул ворот кольчужной рубашки.

– Так… – начал собираться с мыслями Вячеслав. – Во-первых, всем строгий наказ будет! Надо надеть на лицо повязки из холстины, они должны закрывать рот и нос…

– А! Да какое там спасение, если мор, лекарь! Убирайся отсюда! – отвернулся от него десятник.

– Молчать! – аж взвизгнул неожиданно для себя Вячеслав. – Сам хочешь помереть, так иди один в поле и помирай, а у людей жизнь не смей отнимать без смысла всякого! Я – лекарь, и мне решать, что делать в этом случае! И нечего так багроветь, удар хватит! Хочешь голову сечь, так секи, только ты неправ, оттого и бесишься! Я к тебе не суюсь, как людей на смерть вести, так и ты ко мне не суйся, как лечить их! Или ты делаешь, как я сказал, или…