Андрей Анисимов – Восточное наследство (страница 10)
– Ты, девочка, товар только пачкаешь.
Я тебя давно знаю… Мерить меряешь, а не покупаешь…
Фатима отошла, подумав, что в базарный день она нахала проучит:
– Пар пять упру. Тогда посмотрим, только ли я примеряю…
Примерять шмотки стало главным развлечением Фатимы почти год назад. Тогда же она потихоньку стала подворовывать. Один раз ее словили и привели в милицию, но, выяснив, что она дочка Вахида, отпустили. Вечером Вахид Фатиму выпорол. С тех пор она домой украденные тряпки не таскала, а прятала их у подруг и надевала на подростковые гулянки.
И сегодня она покинула базар не с пустыми руками. Тонкий индийский платок с блестками лежал между маленькими девичьими грудками. Платок Фатима носить не собиралась.
Девочка подошла к кинотеатру имени Навои, что на площади перед старым городом, и за платок получила у кассирши билет и право в буфете выпить соку с булочкой и прихватить шоколадку на сеанс. Крутили двухсерийный индийский фильм. Фатима пустила слезу, посочувствовав героине, которую толстый неприятный злодей уволок у красивого любимого парня с тонкими усиками. Потом, довольная, что злодея разорвал на кусочки тигр, съела шоколадку и, радуясь хеппи-энду, покинула зал. Жара стояла несусветная, и Фатима пошла купаться к фонтану возле обкома партии.
Жирный постовой, охранявший вход в здание обкома, Фатиму знал как дочку Вахида и делал вид, что ничего не замечает. Освежившись, Фатима пошла в школу на последний урок физкультуры. Тимур Абдурахимович две недели лежал в больнице, поэтому урок физкультуры ребята проводили в саду, болтая, покуривая и проявляя первые признаки половой зрелости. Фатима направилась прямо в сад.
Ребята, окружив Кольку Скворцова, тянули «дрянь», напихав ее в папиросы «Казбек». Папироску передавали по кругу. Скворцов кинул на Фатиму страстный взгляд и отвернулся.
Хачик приветствовал ее с блаженной улыбкой.
Парень уже был под кайфом.
– Кому воткнула в бок мою заточку? – спросил он беззлобно.
– Можно, я ее еще подержу? – попросила Фатима и пошла на скамейку к девочкам.
Тоня Семенова рассказывала, как вчера была на дискотеке. Фатима не слышала начала и попросила рассказ повторить.
– Чего на уроках не была? – спросила Тоня.
– Не захотелось, – ответила Фатима.
Тоня Семенова принялась повторять рассказ, как в саду появились узбекские мальчишки. Скворцов с Хачиком выбросили курево.
Хачик затоптал папиросу.
– Будет драка, – тихо сказала Тоня.
– А нам чего делать? Давайте убежим? – прошептала Лида.
– Их шесть и наших шесть. Пусть сами разбираются. – Фатима узбекских ребят хорошо знала. Она перешла в русскую школу только в прошлом году. В узбекской надоело слушать ехидные вопросы. Почему ты, русская, стала узбечкой и тому подобное.
Мальчишки, как петухи, встали друг против друга и пока задирались словесно.
– А если наших будут бить, ты за кого заступишься? – спросила Тоня.
– Не знаю, – ответила Фатима. – Наверное, за русских.
Стычки узбекских и русских мальчишек возникли полгода назад. Начали, как всегда, взрослые. Узбекистан понемногу переставал существовать в качестве части империи.
Хачик ударил первым. Хачик всегда бил первым. Шухрат покачнулся, но устоял и ударил Хачика в живот. Началась потасовка. Девочки встали со скамейки, но близко подойти боялись. Кто-то из мальчишек упал. Поднятая пыль не давала разглядеть – кто. Мальчишки дрались молча. Только слышались кряхтенье и шлепки ударов.
Вдруг из клубка потасовки вырвался жуткий крик. Мальчишки кинулись врассыпную.
В пыли остался один Хачик. Парень стоял на четвереньках и выл. Из зажатого рукой бока хлестала кровь. Девочки окружили Хачика.
– Шухрат меня заточкой, – протянул он сквозь зубы. Заточенный напильник с капельками крови тут же валялся в пыли.
Хачика привели в школу и положили на лавку у раздевалки. Через пятнадцать минут приехала «скорая». Больница была от школы через квартал. Хачика увезли.
Фатима молча шла с девчонками и думала про напильник, который Хачик ей вчера отдал.
Будь заточка у него, неизвестно, как бы все повернулось. Вечером Фатима допоздна сидела у Тони. Девочки смотрели телевизор. Фатима тянула время – она боялась идти домой. Боялась, что ночью он опять придет. Фатима подозревала, что ночной призрак не кто иной, как ее отец. Но отец ли он? Все говорят, что она на узбечку не похожа. Фатима слышала, что мать бросила ее. Сбежала с другим мужчиной. Но где-то в глубине сознания вставала страшная ночь. Мама лежит голая на курпаче. А изо рта вываливается синий язык. Пана, тоже голый, страшными глазами смотрит на нее. Скорей всего, это просто страшный сон. Но с той ночи Фатима стала бояться отца. Девочка чувствовала, что говорить об этой страшной ночи никому не надо.
Сон стал забываться. Возник он снова прошлой осенью. Ребят всем классом повезли убирать хлопок. На поле возле большого арыка они жили неделю. Фатима терпеть не могла эту монотонную работу – ходить с мешком по рядам и рвать ватные коробочки. Она часто удирала и, забившись в поле, укладывалась влежку, глядела на небо, жевала стебельки. Однажды, лежа на животе и разглядывая длинного рябого кузнечика, девочка заметила кусочек металла. Ржавый, забитый глиной кружок заинтересовал Фатиму. Она пошла к арыку, отмыла железяку, отскребла песком. Кусочек металла превратился в брошку. Фатиме казалось, что она эту брошку где-то видела раньше. Фатима привезла брошку домой и положила на свой шкафчик рядом с другой дешевой бижутерией, скопившейся за недолгую девичью жизнь. Однажды отец заметил брошку.
– Где ты это взяла? – спросил он зловещим голосом.
– На поле, возле арыка нашла, – ответила Фатима.
– Никогда не таскай в дом разную гадость! – крикнул отец. Фатима, удивленно посмотрев на Вахида, увидела страшный взгляд. Так отец смотрел на нее той ночью.
Фатима вернулась домой около десяти, отца дома не застала. Прошла в свою комнату, приставила к двери стул, достала из-под шкафа заточенный напильник и спрятала под голову.
Не раздеваясь, улеглась на курпачу и закрыла глаза. Вспомнила драку в школьном саду.
В шесть часов утра в городской больнице Хачик умер.
– Ма, дай поесть! Я на зорьку опаздываю! – еще не установившимся басом заявил Антон.
Шура снизу вверх поглядела на парня.
– Успеешь, не уплывут твои лещи. Выловишь…
Антон, около двух метров ростом широкоплечий, со светлым пушком над верхней губой, оставался совсем ребенком. Шура улыбнулась на обиженные детские нотки в голосе Антона и сняла с плиты огромную сковороду с картошкой, Жареный лещ, выловленный вчера, уже красовался на блюде.
– Ма, а мяса нет? Рыба надоела, – проворчал Антон, усаживаясь за стол и с трудом пристраивая между столешницей и полом свои коленки. Кроссовки сорок шестого размера неуклюже просунулись с другой стороны стола.
– Зачем ловишь рыбу, если не, ешь? – заметила Шура, но достала из холодильника батон копченой колбасы и нарезала крупными кругами.
– Спасибо, ма, – поблагодарил Антон, уже успев набить рот.
– Руки не мыл? После навозной кучи с червяками прямо за стол! – покачала головой Шура.
– Я мыл, ма… Только сразу их не отмоешь, а времени нет.
Антон говорил с волжским оканьем. Шуру, за столько лет отвыкшую от местного говора, речь парня смешила.
Дожевывая на ходу, Антон выскочил из-за стола, вышел на крыльцо, схватил удилища, весла и бегом вниз. Через минуту на крыльце появилась Шура с соломенной шляпой в руках.
– Сынок! Башку напечет! Шапку забыл! – крикнула она вдогонку. Но Антон уже ловко вскочил в «Казанку», отпихнулся веслом и крутанул шнурком движок.
– Не напечет! – услышала Шура сквозь рычащее бульканье работающего на холостом ходу мотора.
Антон включил передачу, «Вихрь» взвыл, задрал нос лодки, и «Казанка» понеслась прямо на огненный шар восходящего солнца. Шура хотела вернуться в дом, но залюбовалась на розовый снег цветущих яблонь. Небольшой, но добротный, строенный своими руками, а если точнее – руками Алексея, домик утопал в цветущем саду. Груши еще не вошли в цвет, зато вокруг яблонь, смороды и крыжовника вовсю вились пчелы. В саду стоял мерный гул. Шура взглянула на Волгу.
Возле пристани осталось и растекалось по воде облачко голубого дымка от уплывшей лодки. Протяжный пилящий звук медленно растворялся, как растворилась в тумане и сама лодка.
«Под остров поплыл», – подумала Шура.
Антон был ее слабостью. Шура души не чаяла в парне. Обычно симпатии родителей остаются за младшими. «До чего ж они разные, – размышляла Шура, выдергивая молодую крапиву возле малины. – Младший, Вася, хитрован, с ленцой. Вот и сейчас, Антон на реке, а Вася спит. И еще долго будет спать. Хорошо, если проснется к ее возвращению. Но Вася нежный, умеет подластиться».
Ребята сразу стали звать Шуру мамой. За два года, что они не видели родную мать, мальчишки ее подзабыли. Алексей не скрывал от сыновей, что Шура его вторая жена.
– Бывают просто матери, а бывают настоящие, – сказал он мальчикам, когда пошел третий год их совместной жизни.
Так и повелось: настоящая мать – Шура.
Всю нерастраченную женскую щедрость, отпущенную Богом женщине на материнство, она отдала им. Понемногу чувство страха и тревоги Шуру отпустило. Только изредка, по ночам, когда Алексей уезжал в свои поездки, сердце вдруг сжималось.
Шура вернулась в дом, открыла шкаф в спальне и переоделась в брюки и мужскую рубашку. Она любила ездить в город в мужских рубашках. Алексей над этой причудой посмеивался, но из каждой поездки привозил по сорочке, всегда нового фасона и цвета. В большой ванной комнате Шура подкрасилась возле зеркала.