Андреас Грубер – Черная королева (страница 5)

– Ужасно!

– Кроме того, сегодня по телику показывают «Третьего человека». Эй, мой Большой, «Третьего человека»!

«Большим» Курт звал его отчасти как старшего. Хотя Петер так и не обзавелся семьей и домом, но в глазах Курта он все равно был более зрелым из них двоих, и, возможно, это уже навсегда.

– Звучит заманчиво, но не выйдет. Я вернусь только через четыре дня.

– Четыре дня? Значит, пропустишь завтрашний блошиный рынок?

– Значит!

– Вместо тебя пойдет Конрад?

– Забыл ему позвонить!

– Ты уже продал мои фильмы Эдгара Уоллеса?

– Как, если я в Праге?

– Конечно, понял, работа… Татьяна хочет знать, в чем суть твоего дела. Или сейчас ты не можешь говорить? – перешел на шепот Курт. – Кто-то приставил тебе пистолет к голове?

– Речь идет о картинах маслом.

– Ты и картины? Неужели для этого дела не нашли никого другого?

До Хогарта донеслись их смешки на заднем плане.

– Народ, мне пора идти, позвоню, когда вернусь.

Он отключился.

В последний раз с братом он встречался несколько месяцев назад. Эти посиделки с Куртом и Татьяной, возможно, хоть на пару часов отвлекли бы его от работы, а прежде всего, от неотвязных мыслей о Еве. Женщины вечно заставляли его ломать голову. Теперь в той же лодке оказался и брат. С дочерью Курт ладил прекрасно, но с женой отношения не складывались. Сабина перфекционистка, неустанно стремящаяся к порядку и гармонии. Даже малейшее отклонение от нормы выводило ее из равновесия. По ее мнению, у Татьяны был трудный возраст, но на деле Сабина слишком зажата, чтобы даже начать говорить о проблемах в отношениях. Хогарт давно оставил попытки понять, что Курт нашел в Сабине. Он и сам с ней не особо ладил – слишком редко они виделись. В конце концов, ее никогда не было рядом, когда по пятницам вечером он с Куртом и Татьяной смотрел черно-белую классику на канале «Arte», слушал в комнате Татьяны демозаписи ее группы или спорил на десять евро, кто съест больше гамбургеров в «Макдоналдсе».

Иногда, после школы, Татьяна заходила к нему в кабинет на третьем этаже старого здания, прямо под его квартирой, чтобы порыться в его документах или расспросить о старых делах. Еще в пятнадцать лет она твердо решила стать не учительницей, как мать, а страховым следователем, хотя он годами пытался ее отговорить. Его работа была далеко не такой захватывающей и интересной, как представляла себе племянница. Возможно, ему просто нужно рассказывать о своих делах не так увлекательно.

Хогарт потушил сигарету о перила балкона. Работа звала. Он хотел продолжить опрос, пока горничные еще застилали кровати в номерах. Приняв душ и надев удобные джинсы, рубашку поло и куртку, он вышел из номера.

Бармен отеля дважды приметил Шеллинг. Она сидела в одиночестве за барной стойкой далеко за полночь, погруженная в свои мысли, слушая, как пианист перебирал клавиши, и заказывая несколько сухих мартини с оливками. Официантка в ресторане тоже запомнила венку в красном галстуке. Такую яркую женщину нелегко забыть. Шеллинг всегда завтракала около десяти, пару раз ужинала в отеле и также обычно заказывала мартини. Она всегда была одна, ни разу не звонила, не получала сообщений на стойке регистрации и – за исключением такси – никогда не выезжала из отеля. В счете за номер значился только час платного телевидения с двух до трех ночи, пачка арахиса из мини-бара, но ни одного телефонного звонка из номера. После того как Шеллинг выписалась, ее больше никто не видел.

К обеду Хогарт израсходовал первые пять тысяч крон. Будь он хуже осведомлен, легко принял бы Шеллинг за неприметную туристку, страдающую бессонницей. Единственной зацепкой, которая у него оставалась, было отсутствие у нее водительских прав, из-за чего ей приходилось пользоваться услугами такси. Еще за тысячу крон Тереза помогала ему переводить, пока он обзванивал городские таксомоторные компании. Хотя в Праге издавна сосуществовали два языка – чешский и немецкий, – на последнем мало кто из местных говорил свободно. К полудню у него был список ее поездок на такси, хотя он и влетел коммерческому советнику Расту в кругленькую сумму.

Во время раннего ужина в богемном ресторане «Цур Шпинне» напротив отеля Хогарт просматривал страницы компьютерной распечатки. В тот час в заведении было еще немноголюдно, поэтому он мог, не привлекая внимания, разложить в уединенной нише при свечах свои записи.

Он просмотрел список поездок на такси: двенадцать! Дама не проявляла особой активности. Поскольку Шеллинг ни разу не видели разговаривающей по телефону, такси она, скорее всего, вызывала из своего номера с мобильного. Двенадцать раз ее забирали прямо из отеля. Одиннадцать платежей были наличными, один – кредитной картой. Хогарт посмотрел пункты назначения на карте города. Четыре раза – в Национальную галерею, дважды – в район вилл возле Пражского Града, по одному разу – в центр экстренных операций пожарной охраны, в отдел уголовного розыска, в химическую лабораторию и в австрийское посольство, предположительно для выяснения, кто отвечает за те или иные бюрократические процедуры. В день отъезда, примерно в то же время, когда она оставила сообщение на диктофоне в офисе «Медеен энд Ллойд», она выехала на такси в район аэропорта. Не в аэропорт, а именно в прилегающий район. Поездка до улицы Пивонка, примерно в девяти километрах от центра города.

Это место Хогарт нашел на самом краю карты города. В такой глуши были только поля и проселочные дороги, и все же Шеллинг явно что-то в этом районе искала. Там она и пропала. Еще одно заставило Хогарта задуматься: та поездка, оплаченная Шеллинг кредитной картой. До Бернарди – узкого переулка к югу от квартала Йозефов, между набережной Влтавы и Старе Местом, недалеко от отеля. Почему картой Шеллинг оплатила именно эту поездку? Уж точно не потому, что у нее закончились наличные. Ведь на следующий вечер за такси в район аэропорта она расплатилась купюрами. Возможно, эту поездку она хотела задокументировать, передать, так сказать, послание потомкам. Возможно, таков ее аналог его манеры оставлять сообщения в отсеке для батареек телевизионного пульта.

В любом случае он нашел два места, где имело смысл продолжить расследование: улица Пивонка за городом и переулок Бернарди около квартала Йозефов.

В это время года вечерами быстро холодало. К тому же с Влтавы дул влажный ветерок. Сунув руки в карманы пальто, Хогарт от отеля через Старе Место отправился к переулку Бернарди. Он прошел мимо кукольных театров и театриков, жавшихся друг к другу в квартале художников. В «Кабинет Бицарребот» гетевский «Фауст» разыгрывали как спектакль китайских теней с неоновым светом и визуальными эффектами. Другие афиши и фотографии рекламировали представления «Латерна маги-ка» и выступления мистического «Цирко магико». Театр «Блэк лайт» давал кукольные спектакли с оптическими иллюзиями. На имевшейся в распоряжении актеров узкой сцене иллюзии были единственным способом очаровать публику, и пражские артисты в этом деле мастера.

Узкие переулки с многочисленными театрами и крошечными кинозалами все еще живо хранились в его памяти с последнего визита в Прагу. Тогда он часто посещал чешские артхаусные кинотеатры, чтобы ощутить неповторимую атмосферу скрипящих складных стульев, черных плюшевых штор и мерцающих проекторов. Возможно, отсюда и его любовь к старой черно-белой классике, по-настоящему оживающей только на оригинальных кинопленках, а не на DVD. Изображение должно мерцать, звук – потрескивать, тогда все было достоверно, ведь историю рассказывал и сам фильм, и кинопленка.

Предаваясь воспоминаниям, он добрался до квартала Йозефов. Здешние кованые фонари напомнили ему Вену – очередные, наряду со множеством других, реликты империи. Туристов тут можно было пересчитать по пальцам одной руки. Да и на что тут смотреть, кроме обветшалых дверных проемов и вмурованной в тротуар мозаики, казалось, никогда не видевшей реставрации? Этот район узких переулков, булыжной мостовой, причудливых фасадов и тесных площадей напоминал забытое гетто. Но из темных ниш между домов, из-за мусорных баков или ржавых почтовых ящиков то и дело выглядывали любопытные лица. Из дворов несся запах гнилых овощей, напоминая Хогарту о нищих венских кварталах, где он вырос. Неразрывно с ним были связаны воспоминания об отце, этом утонченном и интеллигентном человеке, к которому он всегда относился с уважением. В то же время отец был доверчивым простаком, продолжавшим верить в доброту людей, даже когда партнеры его обманывали, пока принадлежавший ему продуктовый магазин не обанкротился окончательно. Затем выяснилось, что ему изменяла жена, и последовал катастрофический развод. Многовато для девятилетнего ребенка, который, в отличие от отца, рано научился никому не доверять. С тех пор Хогарт задавался вопросом, а не оставил ли финансовый крах отца в его памяти настолько глубокий отпечаток, послужив причиной того, что он стал страховым следователем. Возможно, он просто хотел поймать мошенников, которые обманывали других? Возможно, своей работой он хотел искупить то, чего не смог предотвратить подростком: иногда правду удается скрыть, и она так и не выходит на свет дня.

Уличный фонарь мигал. Пахнуло конским навозом. Афиша на углу дома гласила, что за пятьсот крон можно заказать экскурсию в карете по местам Кафки или «Голема». То есть ночная экскурсия по старой Праге доступна и сегодня. Маршрут Хогарта дважды пролегал под арочным виадуком, сквозь чрево здания, пока он не вошел во двор, в конце которого извилистый проход вел к следующему переулку. Там ему послышался гулкий стук копыт по булыжной мостовой, доносящийся из лабиринта стен домов. В тот же миг в конце переулка показался фиакр. Пассажирские места пустовали, а кучер спал, сидя на козлах.