Андреас Эшбах – Особый дар (страница 17)

Во время моей тирады Арманд отпрянул назад, как будто получил пощечину. Он очень побледнел. Он сидел, смотрел на меня неестественно широко раскрытыми глазами, не двигаясь, как парализованный, — ни единый мускул не дрогнул на его лице. Было понятно, что я его смертельно обидела. Я смотрела на него как кролик на удава, и у меня в голове вертелась только одна оглушительная мысль: Теперь он меня прикончит!

Но тут неожиданно с треском, от которого я вздрогнула, как от электрического удара, разлетелись на мелкие кусочки оба зеркала возле полочек для багажа. Я втянула голову в плечи, когда тысячи осколков, звеня, посыпались на меня, в то время как Арманд тяжело поднялся со своего места, неуверенно подошел к двери нашего отсека, неловко открыл ее и исчез в коридоре, тяжело дыша и невнятно бормоча что-то себе под нос.

Я была словно в тумане, взяла один осколок, потом положила его обратно, не зная, что мне делать. Никогда в жизни мне не было так стыдно. Если бы земля расступилась и поглотила меня, я бы приняла это как справедливое возмездие за все. Но ничего подобного не случилось. Поезд мчался в ночь, совершенно равнодушный к тому, что происходило или не происходило у него внутри, с грохотом проезжал мосты, мирно спящие деревеньки, и снова и снова вдали блуждали огни.

Со временем я пришла в себя. Я встала и вышла в коридор. Под моими ногами захрустели осколки. Куда Арманд мог деться? Я медленно прошла по темному коридору. В большинстве отсеков никого не было. На стеклянных дверях некоторых отсеков были задернуты занавески и выключен свет. В проемах неплотно задернутых занавесок угадывались силуэты спящих людей. Я дошла до конца вагона и попала в тамбур. Здесь было прохладно, а стук колес громко отдавался в ушах. Следующий вагон был купейный.

Я остановилась. В туалете кто-то был. Я огляделась и, никого вокруг не обнаружив, приложила ухо к двери и стала прислушиваться. Кто-то плакал навзрыд. Арманд.

Это было ужасно. Рыдания были полны невыносимого отчаяния; как будто он хотел кричать, но знал, что ни один крик не будет настолько громким, чтобы его услышали. Таких страшных рыданий, идущих, казалось, из самой бездны, я еще никогда в жизни не слышала.

Мне было очень не по себе, когда я вернулась в наш отсек. Я включила верхний свет, подождала, жмурясь, пока глаза привыкнут к нему и начала собирать осколки. Обвязав руку платком, чтобы не порезаться, я собрала даже те осколки, которые лежали на полочке, и выкинула все это в маленькое мусорное ведерко под окном.

Потом села на свое место и стала просто смотреть перед собой. Я думала о том, что он рассказал мне про институт, где его долгие годы изучали как редкое животное.

Он, должно быть, жил в своего рода духовной пустыне. Ему удивлялись, но его не любили.

Я встала, чтобы выключить свет. Я была очень расстроена. Но что я могла сделать? В те моменты, когда я его не боялась, я в общем-то только восхищалась им. Однако я увидела мальчика, который был гораздо привлекательнее, чем все ребята, которых я знала. Он обладал сверхъестественными способностями. Он отважился пуститься в бегство через весь континент и противостоять целой армии преследователей. Я даже не думала о том, какой страх и отчаяние нужно было испытывать, чтобы решиться на такой шаг. По большому счету я совсем его не знала. Что мне было делать?

Я мрачно посмотрела в окно, на пейзаж, проплывающий мимо. Я отчетливо вспомнила слова, которые Арманд произнес сегодня вечером: «Я больше не вернусь туда ни за что на свете. Я скорее умру».

Боже мой. У меня в голове пронеслась страшная картина: кровь, вскрытые вены. Нет, он ведь ничего с собой не сделает!

Я вскочила, выбежала из отсека и стремглав промчалась по коридору. Дверь в тамбур, холод, оглушительный стук колес. А на двери все еще была надпись: «Занято». Я прислушалась, затаив дыхание.

Он был жив. Я услышала, как он, тяжело дыша, сдавленным голосом, повторяет, как заклинание, какое-то одно и то же предложение. Я плотнее прижалась ухом к двери и попыталась разобрать то, что он говорил. Это было на французском, но я слышала только обрывки слов.

— Je suis…

Я…

Что он?

И вдруг я поняла. Я не слишком хорошо занималась французским в школе, но это здорово помогает, если кто-то повторяет одно и то же, как молитву:

— Je suis un être humain. Je suis un être humain.

Он повторял снова и снова только эту фразу. В переводе это значит что-то вроде «Я человеческое существо». Он постоянно говорил себе эту фразу, как будто от этого зависела его жизнь.

Возможно, так оно и было. Я беспомощно закрыла глаза и прислонилась головой к двери, плотно прижалась к пластику, из которого была сделана дверь.

Я человеческое существо.

О Боже! Я хотела причинить ему боль, и я попала в самое ранимое место.

Я долго простояла в таком положении, будучи не в состоянии пошевелиться. Потом я оторвалась от двери и пошла назад. Когда я вошла обратно в отсек, меня била дрожь. Я села. Мне хотелось разрыдаться, но слез не было.

Глава 11

Время шло, а я все сидела и смотрела горящими глазами в окно. Промелькнул какой-то город, поезд остановился на запасных путях, которые казались холодными и зловещими в тусклом свете фонарей. Никого не было видно, и, когда раздался глухой свисток проводника, я услышала только, как где-то бесконечно далеко хлопнула дверь. Поезд тронулся.

Наконец, Арманд вернулся. Он стоял в дверях очень бледный и, казалось, был крайне удивлен, увидев меня.

— Ты еще здесь?

Я посмотрела на него:

— А куда мне идти?

Мне показалось, что он задумался, что бы мне на это ответить. Он сел, но теперь уже не напротив меня, у окна, а на место прямо возле двери, чтобы быть как можно дальше от меня. Мне было больно видеть, как он там сидит.

Я помедлила.

— Арманд?

— Да.

— Мне… мне очень жаль. Извини, что я тебе тут такого наговорила.

— Уже хорошо.

— Нет, это нехорошо. Я не должна была этого говорить. Я… я сегодня просто сама не своя от всего, что произошло… вся эта суета…

Я остановилась. Мои слова звучали неубедительно. Так всегда бывает: когда хочешь сказать что-нибудь важное, слов не хватает.

— Кончено, — тихо сказал Арманд. — Сказанного не воротишь, но теперь кончено. Давай больше не будем об этом.

Мы замолчали. Темнота и монотонный убаюкивающий стук колес окутали нас. Казалось, что в нашем распоряжении был весь поезд, как будто мы едем на нем уже целую вечность и будем и дальше так бесконечно ехать.

— Арманд?

— Гмм?

— Расскажи что-нибудь о себе, — попросила я.

Он удивленно приподнялся:

— Зачем?

— Просто так, — сказала я. — Мне интересно. Я хочу побольше о тебе узнать.

Он покачал головой, как будто не мог поверить в то, что услышал.

— Что ты имеешь в виду? Обо мне как о личности или о моих телекинетических способностях?

— Твои телекинетические способности я уже прочувствовала, спасибо, — возразила я. — Нет, расскажи что-нибудь о себе, о своих родителях, о своем детстве, чем ты увлекаешься — о чем-нибудь таком.

— Мои родители? — Он выговорил это слово так, как будто услышал его первый раз в жизни. Он замялся. — Что ты хочешь о них узнать?

Я пожала плечами:

— Ну, не знаю. Я не собираюсь тебя допрашивать или что-то в этом роде. Просто расскажи мне что-нибудь. Например, есть ли у тебя брат или сестра? Какая музыка тебе нравится?

— Какая музыка мне нравится? — Он странно посмотрел на меня. Казалось, он был потрясен. — Знаешь, меня об этом никто никогда не спрашивал.

— Ты шутишь.

— Нет, серьезно.

Я наморщила лоб.

— Может быть, во Франции по-другому, но здесь у нас наши ровесники говорят практически только об этом. Ну, еще про фильмы, компьютерные игры и тому подобное.

— Понятия не имею, о чем говорят молодые люди во Франции, — сказал Арманд. — Возможно, об этом же. Но я уже почти не помню, каково это ходить в обычную школу. Я жил в институте с десяти лет. И там никто не расспрашивал меня о семье или о моих музыкальных предпочтениях.

— Правда? Что же, вы ни о чем не разговаривали? Они не спрашивали, как тебе живется?

— Спрашивали, конечно. Они хотели знать массу всего. Но это происходило следующим образом: передо мной клали кипу опросных листов, которые я должен был заполнить. А если приходил кто-нибудь из психологов, чтобы поговорить со мной, то он меня спрашивал: «Ну, Арманд, расскажите же мне что-нибудь о ваших телекинетических способностях. Когда вы впервые обнаружили их? Как они проявляются? Что вы делаете, когда хотите применить их?» Исключительно вопросы такого рода. А на двери моей комнаты висела табличка: «Арманд Дюпре, телекинет».

— Они действительно обращались к тебе на вы?

— Еще бы. С первого дня моего там пребывания, — кивнул Арманд. — Они уже тогда знали, чем меня купить, эти господа психологи.

— Но ведь это же с ума сойти! Говорить десятилетнему ребенку «вы»!

— У них своя методика. Как ты думаешь, что я чувствовал, когда ко мне подходила целая армия докторов в белых халатах и вежливо обращалась ко мне на «вы» или говорила «месье Арманд»? Им не нужно было меня запирать. Напротив. Еще несколько недель назад им бы пришлось палками гнать меня из института, если бы они захотели, чтобы я ушел.

Я украдкой посмотрела на него. Мне было страшно интересно, что же там такое могло произойти несколько недель назад, но я не отважилась напрямую об этом спросить.