Андреас Эшбах – Один триллион долларов (страница 120)

Тут ему стали попадаться нищие попрошайки: инвалиды, сидящие вдоль тротуара, жалобно протягивая руку к прохожим, женщины с грудными детьми, назойливо пристающие к мужчинам в деловых костюмах на их пути к машинам, ребятишки в таких грязных лохмотьях, каких он не видел и в трущобах, с жалобными криками окружающие японских туристов. Местные жители смотрели на попрошаек сквозь пальцы, но видно было, что они стараются обходить их подальше.

Он нашел телефонную будку с толстой телефонной книгой, а в ней адрес филиала, а также – по карте в справочнике – его приблизительное местонахождение. Площадь Сан-Хуан, это было чуть южнее парка Аламеда, найти который было нетрудно: все, у кого он спрашивал дорогу, были рады, что он не просит денег. Ему оставалось следовать лишь в сторону энергично вытянутой руки:

– Alameda? Alia!

Наконец он нашел офис, узкое здание в колониальном стиле, на котором красовалась темно-красная буква f на белом фоне, и здание это было осаждено журналистами.

Мужчина за рулем опорожнил баночку колы до последней капли. Когда он пил, его кадык подпрыгивал. Потом он сплющил банку в руках и небрежно бросил ее прямо на дорогу.

– Допустим, его труп плавает в каком-нибудь озере, – сказал он женщине, которая стояла рядом у раскрытой дверцы. – Как они его найдут? И через пять лет все еще будем здесь торчать.

– Через пять лет нас здесь не будет, успокойся, – ответила женщина. Она была стройная и изящная, с кудрявой рыжей гривой.

Джон, стоя позади них и глядя, как и они, на здание, понял, что они говорят о нем. Его считают погибшим. Если он сейчас войдет в этот дом, на него набросятся так, что он, в конце концов, пожалеет о том, что не погиб.

– И надо же, чтоб это случилось именно в Мехико, – жалобно причитал мужчина. – Отвратительный город. У меня уже сказывается на легких. По утрам просыпаюсь – и кашляю, будто и не бросал курить. Ничего себе, да? Бросаешь курить, а потом на целые недели застреваешь в городе, где на каждом углу несусветная вонь… – С этими словами мужчина вдруг повернулся, как будто учуял Джона по запаху. Он скривил и без того перекошенное лицо. – Эй, Бренда, смотри-ка. У нас публика.

Его коллега повернула голову и посмотрела на Джона. Его пронзил ужас, когда он вспомнил, что знает эту женщину. Бренда Тэйлор, CNN, это имя даже пробудило в нем приятные воспоминания. Это она когда-то, сто лет назад, на самой первой его пресс-конференции в доме Вакки задала ему вопрос, счастлив ли он тем, что богат. И вот она изучающее смотрит на него…

Следуя спонтанному наитию, Джон втянул голову в плечи, протянул руку и жалобно попросил приблизительно на том сленге, по которому в телевизионных сериалах узнавали мексиканцев:

– Please, Missis! Ten dollars, please, Missis!

– О господи! – простонал мужчина. – Как я это ненавижу!

Она сразу перестала изучать его взглядом. Отвернулась в сторону и нервно прошипела своему коллеге:

– Дай ему эти несчастные десять долларов, чтобы он слинял!

– Десять долларов? Какая наглость, Бренда, другие… – Он с отвращением порылся в кармане, выудил купюру и бросил ее Джону. – Ну ладно, на. И пошел отсюда, быстро. Vamos. Черт, как я ненавижу этот город, – проскрежетал он зубами и тоже отвернулся.

– Gracias, – пролепетал Джон, исчерпав этим все свои познания в испанском. – Muchas gracias. – И немедленно улизнул.

Через несколько кварталов ему попалась маленькая телефонная конторка с вывеской «Larga distancia». Он спустился по ступеням в низенькое помещение, в котором стоял автомат с напитками, а за стойкой сидел толстый мужчина. Стены были оклеены старыми плакатами концертов и богослужений. Конторка была пропащая, но достаточно чистая, чтобы мужчина оглядел Джона с оправданным недоверием.

– Можно позвонить? – спросил Джон и выложил перед ним десятидолларовую купюру.

Кустистые брови мексиканца поползли вверх.

– За границу, – добавил Джон. – В США.

Брови снова опустились. Лапа, унизанная кольцами, потянулась к банкноте, другая указала на один из двух телефонных аппаратов на стене:

– Esta biеп. Dos minutes.

Джон благодарно кивнул и схватился за трубку. Теперь бы не ошибиться номером. Он набрал выход за рубеж, 98 – это число значилось на аппарате на всех важнейших языках. Потом цифру 1 – для США.

И остановился. Он хотел позвонить в секретариат нью-йоркского филиала и попросить, чтобы его незаметно забрала служба безопасности. Но почему-то почувствовал, что это неправильное решение.

Мужчина за стойкой что-то пробурчал и жестом подсказал ему, что надо продолжать набор:

– Andele, andele!

Нет. Это была не лучшая идея, неважно, почему. Джон поднял руку, хотел уже нажать на рычаг, как вдруг в голове его пронеслась другая мысль – мысль, которой он тут же подчинился, не раздумывая. Его палец набрал ноль и потом цифры телефонного номера, который он не мог забыть, так же как и дату рождения своего лучшего друга.

– Алло? – услышал он голос Пола Зигеля.

42

Цокало было центром города и его гордостью. Площадь была словно предназначена для парадов и маршей, в окружении величественного собора и помпезного дворца, большая и просторная, днем и ночью многолюдная от прохожих, попрошаек, уличных художников, влюбленных пар, семей и фотографирующих туристов. Никогда не иссякающий поток транспорта омывал площадь, посреди которой гордо реял национальный флаг. Вечерами здесь маршировал гвардейский полк, чтобы в обстоятельной церемонии спустить это полотнище, после чего вдоль всех фасадов вокруг вспыхивали тысячи ламп, образуя впечатляющую ночную иллюминацию.

Джон сам себе казался невидимым. Он медленно обошел всю площадь, с оглядкой, всегда готовый бежать, если понадобится, но никто не обращал на него внимания и ничего от него не хотел. Он прошел вдоль казавшегося бесконечным фронтона Palacio National, углубился в созерцание рельефов на соборе и не спеша брел сквозь аркаду, в которой разместились магазинчики, торгующие украшениями либо шляпами, больше ничем. Он остановился перед витриной, разглядывая выложенные украшения, словно золото ацтеков, и тут массивная матрона с завивкой сунула ему в ладонь несколько монет, так уверенно, что он не посмел возразить. За эти монеты он купил себе в киоске на боковой улочке тако, съел его с волчьим аппетитом, и еда залегла у него в желудке, как бетон.

Он ощущал себя невидимым и странным образом свободным. За прошедшие недели с него, казалось, облетели все наслоения цивилизации, все жесткие установления личной гигиены, бесчисленные обязанности человеческого общежития, о которых он теперь вспоминал как о чем-то, известном ему лишь по рассказам других. Делать было нечего, но он не скучал, а наслаждался, сидя где-нибудь, привалившись к стене и в полном покое глядя в пустоту. Временами он ощущал какую-нибудь телесную потребность, но довольно приглушенно, как будто тело предоставляло выбор ему самому – пойти навстречу потребности или нет. Голод, жажда, усталость – все это было, да, но держалось на заднем плане, не становясь навязчивым или требовательным. Это был мир с самим собой, чего он никогда прежде не испытывал, и ему почти хотелось, чтобы Пол так и не появился.

Но он появился. Его худую фигуру ни с кем не спутаешь, он стоял перед главным входом в собор и, не удостаивая историческое строение даже взглядом, обыскивал глазами площадь. Джон со вздохом поднялся и побрел к нему – неспешным темпом, в обход, и остановился неподалеку, неузнанный.

– Хэлло, Пол, – сказал он.

Пол Зигель обернулся и уставился на него, вначале недоверчиво, потом все более недоуменно.

– Джон?.. – прошептал он с такими глазами, будто они удерживались в своих орбитах только стеклами его очков.

– Я так сильно изменился?

– Изменился? – в изнеможении ахнул Пол. – Господи, Джон, да ты похож на факира, который спустился с Гималаев после двадцати лет медитации.

– И воняю, как ассенизатор.

– После двадцати лет в канализации, да. – Он помотал головой. – Как хорошо, что я взял машину напрокат.

Они ехали из города на север – с открытыми окнами, иначе бы Пол не выдержал. Он запасся в дорогу едой – печеньем, фруктами, напитками в бутылках – и удивлялся, что Джон не набрасывается на них.

– Гигиенически все вне подозрений, – подчеркнул он, на что Джон только хмыкнул.

Они остановились у отеля, который Пол нашел в толстом и подробном путеводителе.

– Во время полета из Вашингтона у меня было время, – сказал он, почти извиняясь. – Можешь спрашивать, теперь я знаю Мехико как свои пять пальцев.

Он уладил все формальности и после этого более-менее незаметно провел в номер Джона.

– Я думаю, это не повредит, после того что ты мне рассказал о мусорной свалке, – он достал из сумки большую пластиковую бутыль специального жидкого мыла. – Таким отмываются шахтеры после смены и, ну да, мусорщики тоже.

Джон взял ярко-красную бутылку.

– Тебе можно поручать организацию любого дела. Спорим, свежую одежду ты тоже прихватил?

– В багажнике. Я схожу за ней, пока ты будешь отмокать в ванне.

– Ты просто гений.

Пол грустно улыбнулся:

– Тогда почему же я небогатый и несчастливый? Иди, мойся. Ты просто укор природе. Ах да, и вот что – бороду я бы на твоем месте оставил.

После ванны и неимоверного количества специального мыла Джон будто снова родился на свет. Белье, привезенное Полом, пришлось в аккурат, рубашка, брюки и туфли были подобраны безукоризненно. После этого они сидели в крытом патио отеля, ужинали и обсуждали дальнейшие планы.