Андреас Эшбах – Нобелевская премия (страница 31)
– Он сумасшедший, – объявила госпожа Гранберг с таким безразличием, будто речь шла о погоде. Вялым движением руки она указала на следующую дверь. – А второго практически никогда не бывает. Он использует комнату только для сексуальных развлечений.
И это у неё тоже прозвучало так, будто она никогда в жизни не связывала с сексом никаких эмоций.
Она впервые взглянула на меня с некоторым интересом, как будто спрашивая себя, какое место в этом паноптикуме займу я.
Я водрузил на лицо свою успокаивающую улыбку.
– Я уверен, мне здесь будет хорошо, – сказал я.
Поглаженные купюры, кстати, действительно выглядели очень чистыми и на ощупь были, как только что из-под печатного станка.
После этого я ещё раз вышел из комнаты и попросил у госпожи Гранберг телефонный справочник «Жёлтые страницы».
– В холле, красный комод, верхний ящик, – сказала она, не отрываясь от телевизора.
Я сел со справочником и моей новенькой картой города на кровать и распланировал ближайшие действия. Приходилось торопиться. Уже скоро час дня, а это значило, что у меня оставалось всего шесть часов на подготовку самого рискованного дела моей жизни.
Сёдермальм оказался благодатным районом. В магазине рабочей одежды я нашёл красный комбинезон на подкладке и кепку с козырьком и надписью «Доставка». В спортивном магазине купил чёрный, как ночь, тренировочный костюм и весёленькой раскраски ветровку из тонкого, дышащего синтетического материала, а кроме того, тёплые брюки и неброскую чёрную зимнюю куртку и ещё кое-какие мелочи. В маленькой лавке, где продавались весёлые сюрпризы, товары для театра и плакаты из фильмов, я приобрёл дешёвый набор косметики и накладную бороду. Чтобы увести от подозрений владельца лавки, старого человека с настоящей бородавкой на лице, я прихватил ещё целый набор декоративных штучек для вечеринки, при выборе которых я показал себя особенно придирчивым, но которые, не разворачивая, выбросил на улице в ближайший мусорный контейнер. Потом купил небольшой пакет картошки и вернулся к себе в комнату.
Искусство маскарада состоит не в том, чтобы убедительно выкрасить волосы смываемой краской или приклеить накладную бороду, так чтобы она не отвалилась от пота. Всё это второстепенные мелочи, так сказать, глазурь на пирожном. Искусство маскарада состоит в изменении двух решающих признаков: силуэта и движений.
Мы в состоянии идентифицировать своих знакомых издалека, когда ещё не можем с уверенностью определить даже цвет их волос. Мы замечаем краем глаза движение руки, смутные очертания тела или форму головы – и знаем, что этот человек нам знаком. И, наоборот, может так случиться, что мы пройдём мимо коллеги, с которым много лет работаем в одном офисе, и даже не заметим его только потому, что он в гипсе, или новое пальто изменило контуры его тела, или потому, что его покинула жена и он бредёт по улице совершенно удручённый. Движения и силуэт тела – вот два определяющих фактора.
И всё-таки я начал с внешности. Другая одежда. Разумеется, я натянул комбинезон лишь после того, как промял его, повалял по полу и посадил на него несколько пятен, чтобы он казался уже поношенным. Потом я выкрасил волосы и при помощи геля придал им другую форму. Ватный тампон и немного коричневого грима придали моему лицу смуглоту, которая вкупе с усами сообщала мне вид южанина.
Только не перегнуть палку, это главное. Выглядеть совершенно заурядно и быть незаметным – вот идеал, к которому я стремился.
Венчал всю процедуру мой излюбленный приём по части маскировки: изменение контуров лица. Этот приём был нацелен в первую очередь на видеокамеры в здании «Рютлифарма». Как и все видеокамеры, которые я видел, эти были смонтированы слишком высоко, так что у человека в головном уборе с козырьком могли захватить в лучшем случае подбородок. И именно подбородок поэтому не должен был оставаться таким, как есть. Поэтому я вырезал из сырой картофелины две подходящие вкладки, засунул их между щекой и нижней челюстью, и после некоторой подгонки, которая обеспечила мне более-менее нормальную дикцию, я сам с трудом узнавал себя в пятнистом зеркале над раковиной.
Потом настала очередь основной работы. Я встал посреди комнаты, расслабил плечи и руки, закрыл глаза и перестал быть Гуннаром Форсбергом. Отныне я был рассыльным по доставке пиццы, одним из миллионов рассыльных на этом свете. Напряжённая работа, которая не продвигает человека в жизни ни на метр, но всегда держит в движении. Пиццерия – его второй дом. Самое приятное – прийти незадолго до начала смены, когда гонка ещё не стартовала, и немного поболтать с ребятами из пекарни, поглядывая на девушку, принимающую заказы по телефону, и рисуя себе в воображении, каково бы оно было с ней… Но потом поступает первое задание по доставке горячей пиццы, которую надо доставить, и с этой минуты все мысли заняты лишь названиями улиц и переулков да лихорадочными расчётами, где лучше проскочить без пробок и найти парковку…
Я посмотрел на себя в зеркало. Руки у меня беспокойно тряслись, всё тело – напряжённое, изготовившееся к прыжку, под адреналином. Точный, быстрый и всегда готовый к рывку. Отлично. Я сунул в карман деньги, а больше мне ничего не требовалось, кроме головы. Открыл дверь в коридор. Никого не видно. Спустя две секунды я был на улице.
Перед пицца-сервисом на Боргмэстергатан я ненадолго отставил свою новую роль и попытался вместо неё казаться усталым рабочим, который возвращается с утренней смены. Еле волоча ноги, я забрёл внутрь, заказал пиццу-кампаньолу – салями и лук, мой любимый сорт, – и ждал, позёвывая и моргая, когда она будет готова, а расплачиваясь, попросил:
– Скажите, не могли бы вы продать мне одну из этих стиропоровых коробок, в которых вы развозите заказы? Мне до дома ещё далеко, а так хочется донести пиццу горячей.
Девушка на кассе, измученная угрями, посмотрела на штабель серо-зеленых коробок, которые громоздились в углу у входа на кухню, и скептически помотала головой.
– Вообще-то нет. Они нам все нужны.
– Ну, в виде исключения. Если нельзя купить, хотите, я оставлю вам залог, а завтра верну. – Чего я даже близко не собирался делать. – Может, хоть какую-нибудь, немножко подпорченную?
Она поняла, что я не оставлю её в покое. И она не ошибалась: от этой стиропоровой коробки зависело очень многое.
– Я спрошу у шефа, – буркнула она и скрылась за бисерным занавесом, который призван был загораживать пекарню и её тайны от клиентов, не препятствуя беготне кельнеров.
Шеф тут же вышел – толстый, обсыпанный мукой мужчина с надменной повадкой, говоривший по-шведски с акцентом южных стран.
– Клиент у нас царь и бог, – сказал он с медоточивой небрежностью и достал из-под прилавка стиропоровую коробку с трещиной на боку. Наверняка она давно служила там корзиной для бумаг. – Вот, пожалуйста. И приятного аппетита.
– Сколько я вам должен?
– За счёт фирмы, – елейно ответил он.
– Буду рекомендовать вас всем знакомым, – соврал я, вызвав на его лице обрадованную улыбку.
Затем я поехал со своей коробкой на автобусе и на метро на Сергельгатан, не привлекая к себе внимания других пассажиров. Я торопливо подошёл по пассажу к нужному мне зданию, а там к приёмной стойке, причём на последних метрах полностью перевоплотился, вошёл в свою роль и попытался иметь такой вид, будто эта пицца – как минимум двадцатая за сегодня и моя машина стоит с работающим мотором в абсолютно запрещённом для остановки месте.
Портье возмущённо оглядел меня.
– Доставка пиццы? – повторил он таким тоном, будто я доставляю радиоактивные отходы. – Об этом мне ничего не известно.
Я пожал плечами. Я был всего лишь посыльный и всего лишь спешил. Я протянул ему счёт из пиццерии вместе с шариковой ручкой, которая, на мой взгляд, убедительно довершала заказ.
– Вот. Йохансон, девятый этаж, фирма «Рютлифарм».
Мужчина за стойкой из тикового дерева ещё раз пробежал глазами свой список на допуск, который, разумеется, не содержал соответствующей строки.
– Сейчас я позвоню, – пришла ему в голову гениальная мысль.
– Только побыстрее, если можно, – сварливо кивнул я. – Пицца со временем не становится горячее.
Он поднял трубку, набрал номер, объяснил кому-то положение дел, что-то выслушал и положил трубку.
– Пиццу никто не заказывал.
– Да уж кто-то заказывал, – сказал я, снова протягивая ему под нос счёт из пиццерии. – Вот написано же, Йохансон.
– Они говорят, нет.
Я сделал лицо, не оставляющее сомнений в том, что я близок к припадку ярости.
– Но-но-но, – грозно прогремел я. – Так дело не пойдёт. Заказывать пиццу, гнать меня через полгорода и потом делать вид, что они ничего не знают? Говорю вам ещё раз: мне надо получить семьдесят шесть крон за пиццу-кампаньола, и без них я не уйду.
Больше всего я боялся, что портье, во избежание неприятностей с высокими господами из «Рютлифарм», сам выкупит у меня пиццу. На этот случай я кое-что заготовил, но стопроцентной уверенности в действии этой заготовки у меня не было. К счастью, мне не понадобилось её испытывать, поскольку портье лишь возмущённо поднял брови и сказал:
– Тогда поезжайте к ним сами на девятый этаж и разбирайтесь. – Он нажал кнопку и указал мне на лифты. – Идите в третий.