Андреа Камиллери – Возраст сомнений (страница 40)
– Ха-ха-ха!
– Что смешного я спросила?
– Ты ревнуешь, да?
– Конечно. Отвечай, не валяй дурака.
Он ответил таким тоном, будто говорил Бонетти-Альдериги с высоты своего положения.
– Не поверишь, когда ты позвонила, я как раз вспоминал имя возлюбленной Петрарки и, сняв трубку, неожиданно его вспомнил, он… она… это…
– …мы …вы …они, – добавила Ливия. – Думаешь, я настолько глупа, чтобы тебе поверить?
Пот стекал ручьями по лбу Монтальбано и заливал глаза, трубка выскальзывала из мокрых рук.
– Прости, можно я перезвоню тебе через пять минут?
– Нет! – И Ливия повесила трубку.
Пятнадцать
Как некстати позвонила Ливия! Он вернулся к входной двери, взял стоявшую на полу бутылку и отнес на веранду. Принял душ и, опечаленный, сел за стол.
Так о чем он хотел подумать?
Ах да! Почему он испытывает злость, а не сожаление или боль.
Почему именно сейчас надо об этом думать? Когда в голове такой кавардак… Разве нельзя найти более подходящее время?
Нет, сейчас самое подходящее. И не юли, как маленький ребенок.
Смелее, вперед!
Когда человек злится? Отвечай.
Ну, есть много причин, по которым…
Не надо ходить вокруг да около, как сказал бы господин начальник полиции. Ближе к делу. Вопрос очень простой: почему тебя разозлил отказ Лауры?
Ну, потому, что я очень хотел ее видеть и…
Уверен?
Конечно.
Нет, дорогой, не ври самому себе! Ты как будто раскладываешь пасьянс и сам же при этом мухлюешь.
Тогда почему?
А я тебе скажу. Потому, что обломилось задуманное.
Нет, не надо так, выходит вульгарно. Как будто я просто хотел ее…
Да? Не это ли было твоей целью?
Да ладно, не говори ерунды!
Ерунды? Если бы ты любил ее по-настоящему, тебе было бы сейчас грустно, больно, одиноко, все что угодно. А ты злишься.
Объясни-ка подробнее.
Если ты злишься, это значит, что твои чувства к Лауре – не настоящая любовь. Злость означает, что ты относишься к ней как к вещи, которой хотел бы обладать, а она в последний момент уплыла у тебя из рук.
Это значит, что я считаю ее…
К примеру, рыбой. Ты закинул сети. В них попалась рыба. Но когда ты тянул сети, рыба умудрилась выбраться и, освобожденная, уплыла в море. А ты остался, как идиот, с пустыми сетями. Поэтому и злишься.
Значит, то, что я испытываю к ней, это…
Влечение. Вожделение. Тщеславие. А может, она для тебя что-то вроде плота, за который ты в отчаянии цепляешься, чтобы не захлебнуться в волнах надвигающейся старости.
Значит, это не любовь?
Нет. И знаешь, что я тебе скажу? Если бы ты и вправду был в нее влюблен, ты бы попытался понять ее мотивы, ее сомнения.
Он размышлял так два часа, пока бутылка виски не опустела. Голова устало склонилась на руки, сложенные на столе, и на него навалился тяжелый полусон.
Разбудила его утренняя прохлада.
Он вошел в дом, принял теплый душ, побрился, выпил кофе.
В голове крутился один вопрос: сможет ли он не искать встреч с Лаурой? Хватит ли у него на это сил?
В итоге он принял решение: уважать ее чувства, не форсировать ситуацию и не брать на себя инициативу.
Утро текло слишком медленно, нужно было убить время до начала рабочего дня. Монтальбано взял с полки сборник «Канцоньере» Петрарки и принялся читать.
Читал он долго, а когда дошел до строк:
почувствовал в горле ком, и дальше читать уже не было сил.
Не он ли это плыл в бушующем море между Сциллой и Харибдой?
Закрыл книгу и посмотрел на часы. Было семь.
В дверь позвонили. Кто это в такую рань? На мгновение ему захотелось, чтобы это Лаура заехала к нему перед работой. Он открыл. На пороге стоял Мими Ауджелло.
Сонный, потрепанный, небритый.
– Как ты, Мими?
– Чуть живой. Кофе у тебя есть? И можно я приму душ? И возьму твою бритву?
В конце концов, чистый и свежий, Мими устроился на веранде.
– Вчера, когда ты позвонил, я был на яхте и не мог просто взять и уйти. Зачем?
– Что зачем?
– Звонил зачем?
– Чтобы вызволить тебя.
– Так я тебе и поверил!
– А по-твоему, зачем?
– Тебе стало стыдно!
– Стыдно? За что? Ха-ха! Не смеши меня!
– Тебя замучила совесть. Из-за Бебы. Я сразу понял, зачем ты звонишь! Ты чувствовал себя виноватым за то, что толкнул меня в объятия Лив… Джованнини.