Андре Моруа – Семейный круг (страница 5)
Когда наступила зима, госпожа Эрпен купила дочерям каракулевые шубки с горностаевыми воротниками. По воскресеньям они ходили в них в церковь. Бебе шла теперь самостоятельно, и ее звали уже не Бебе, а Сюзанной. Церковный приход Эрпенов назывался «Непорочное зачатие», для Денизы это превращалось в «Непрочатие» – в слово непостижимое и священное. Воскресная месса, наводившая на ее сестер скуку, была для нее минутами блаженства, прежде всего потому, что она молилась и твердо надеялась, что Боженька услышит ее молитвы, а также и потому, что ей нравился орган, наполнявший храм могучими волнами звуков; они пронизывали ее, укачивали и иной раз возносили до небес. Органиста звали господин Турнемин; то был седобородый старик, превосходный музыкант.
Папа ходил в церковь редко. При выходе из храма они каждое воскресенье встречали доктора Герена. Люди здоровались с ним, но он делал вид, будто любуется скульптурой фасада, и избегал вступать с кем-либо в разговор. Дениза еще издали замечала его бежевое пальто, котелок, из-под которого виднелись рыжие волосы, и золотые очки. Он восклицал, притворяясь крайне удивленным: «Вот как? Госпожа Эрпен! Как здоровье девочек?» Мама говорила: «Поздоровайтесь с доктором». Сначала две младшие исполняли это распоряжение, но когда они заметили, что Дениза не слушается и прячет ручку в муфту, они решили следовать ее примеру. Мама несколько раз грозилась наказать их. «Занятные, милые крошки», – примирительно говорил доктор.
Как-то в декабре, в воскресенье, доктор Герен приехал на улицу Карно к завтраку, а потом Денизу позвали в гостиную, чтобы она сыграла что-нибудь в его присутствии. Мама спела арию из «Ифигении»[12], и Дениза аккомпанировала ей.
Доктор сказал:
– У малютки удивительные способности. Напрасно вы вверили ее женщине, которая совсем не понимает музыки… Хотите, я поговорю со своим другом Турнемином?
Голос у него был ласковый и властный. Он говорил: «Она должна заниматься не только роялем, но также и сольфеджио, и музыкальным диктантом» – совсем так же, как говорил: «Давайте ей на ночь четверть таблетки аспирина, не больше… и три раза в день перед едой по десертной ложке вот этой микстуры». Когда он выписывал рецепт, он всегда произносил его вслух, и теперь Дениза, слыша, как он назначает программу ее музыкального образования, удивлялась, что он не сидит за столом, что перед ним не лежит листок бумаги и в руке нет пера.
– Вы думаете, что Турнемин согласится давать уроки семилетнему ребенку? – спросила госпожа Эрпен.
– За роялем она уже не ребенок, – ответил доктор.
Начиная с этого дня отношение Денизы к доктору стало сложнее. Она ненавидела его, потому что он причина позора, восхищалась им, оттого что он властвует над госпожой Эрпен, и была ему благодарна за то, что он внес перемену в ее жизнь. По просьбе доктора старик Турнемин согласился давать уроки у Эрпенов. После урока он, в виде награды, играл Денизе Баха, Бетховена или импровизировал на тему, которую они выбирали вместе. Доктор расширил музыкальные познания и самой госпожи Эрпен. Он познакомил ее с произведениями, которых она еще не знала. Теперь она пела романсы Форе, Шоссона и начала понимать Дебюсси. Довольно ленивая по природе, она в угоду любовнику готова была заниматься целый день.
Господин Эрпен в дни сватовства очень любил музыку – ту, что была в моде в Пон-дель-Эр около 1890 года, – и сам пел каватину из «Фауста» и серенаду из «Короля города Ис»[13], но он с трудом воспринимал мелодии, казавшиеся ему чересчур сложными, и становился все молчаливее. Устроившись в кресле и склонив, по обыкновению, голову набок, он пытался увлечь жену и доктора былой живостью ума. Но с губ его срывались лишь деловые фразы. «В нынешнем году во Франции положение с шерстью будет нелегкое», – рассуждал он. Потом сам упрекал себя в том, что думает только о низменном, и старался слушать; но внимание снова рассеивалось. Зато когда жена начинала петь простые, трогательные мелодии, вроде «Разлуки с любимой», на глаза его навертывались слезы.
VIII
Аббат Фори рассказывал детям Священную историю внушительным голосом, напоминавшим Денизе звуки органа. Проповеди аббата Фори пользовались в Пон-дель-Эр громкой славой. Госпожа Ромийи, считавшаяся в городе большим авторитетом в духовных делах по той причине, что ее дядя служил в благотворительном обществе при Парижском архиепископстве, говорила, что, не будь аббат Фори хромым, он стал бы епископом. Дениза любила слушать рассказы аббата о неопалимой купине и о жертвоприношении Авраама. Вечерами, лежа в кроватке, она представляла себе, как мать приносит ее в жертву. Позднее ей особенно нравился рассказ о дочери Иевфая, которая просила убить ее, чтобы исполнился обет, данный ее отцом.
Теперь, вместо того чтобы играть с лоскутами, она в свободную минуту открывала жития святых – подарок бабушки д’Оккенвиль. Мученичества и страшили ее, и влекли к себе; она испытывала странное наслаждение, читая и перечитывая описание мук, которым подвергались праведники. Она знала, что святого Винцента палачи привязали к дыбе и с помощью канатов растягивали ему руки и ноги, а потом тело его терзали железными крючьями и посыпали солью раны, чтобы растравить их. Особенно привлекали ее казни мучеников. Ей нравились рассказы о девственницах, которые умерли, чтобы сохранить свою чистоту, как, например, святая Евлалия, которую исполосовали стальными ткацкими гребнями, потом палили пылающими факелами, а она оставалась все такою же непоколебимой, – или как святая Агнеса, которая из стыдливости прикрылась своими волосами даже в тот миг, когда ей наносили смертельный удар. Лежа на ковре в гостиной, Дениза держала перед собою толстую книгу и рассматривала картинку, где были изображены кающиеся грешницы во главе со святой Марией Магдалиной, которые попирали ногами знаки своего легкомыслия (ожерелья, ларцы с драгоценностями, сосуды с благовонными маслами); госпоже Эрпен и в голову не приходило, что Дениза в это время молится о том, чтобы и ее мать раскаялась и стала святой.
Однажды аббат Фори долго рассказывал детям о Пресвятой Деве.
– Она Девственница, – говорил он, – но она в то же время и Мать… Вы должны чтить свою мать, должны думать о ней с благоговением и гордостью, ибо мать – воплощение всех семейных добродетелей…
Стоя на коленях перед алтарем, Дениза попробовала думать о маме так, как учил аббат Фори, – с благоговением и гордостью. При выходе из храма Денизу встретила Эжени, и девочка сказала:
– Я хотела бы увидеть маму, как только приду домой.
– Попадешь в самый раз! – насмешливо ответила Эжени.
Дениза осеклась. Было шесть часов. На башне училища Боссюэ куранты играли «Венецианский карнавал». Они так долго молчали между первой и второй вариацией, что уже думалось: будет ли продолжение? Дома мадемуазель Пероля (молодая швейцарка, сменившая няню) велела Денизе не шуметь, потому что мама больна. В семь часов Дениза пообедала вдвоем с отцом; он казался очень расстроенным и почти не обращал на нее внимания. После обеда она спросила:
– Можно мне пожелать маме спокойной ночи?
– Зайди на цыпочках, – ответил отец, – но, если она устала, долго не сиди.
Дениза вошла, в комнате пахло мятными каплями и одеколоном; мама лежала на боку; при виде дочери она повернулась к ней, глаза у нее были заплаканы.
– Это ты? – сказала она довольно ласково. – Кто тебя прислал? Что тебе?
– Может быть, я могу что-нибудь сделать для вас, мама?
– Нет. Впрочем, вот… Подойди и положи мне руку на лоб. Очень болит голова.
Дениза приблизилась к кровати и приложила руку к горячему лбу матери. Немного погодя она предложила:
– Мама, хотите, я вам почитаю?
– Нет, – ответила госпожа Эрпен, – помолчи… Не утомляй меня.
Минуту спустя она отстранила ручку дочери.
– Тебе жарко, ступай, – сказала она. – Скажи, чтобы меня не беспокоили.
Дениза спустилась вниз, в кухню. Там она застала Эжени, Викторину и ее мужа, Леопольда Куртегеза, работавшего ткачом у Кенэ. Эрпены не держали мужской прислуги, но муж Викторины колол у них дрова и ведал отоплением. Это был мужчина с густыми усами; ему всегда было жарко, и он сидел за кухонным столом в расстегнутой рубашке, с голой волосатой грудью. В глазах Денизы он являлся олицетворением силы, такими, вероятно, были палачи, терзавшие святую Аполлину.
– Ах, ты тут, – сказала Эжени. – А я думала, ты у барыни.
– Мама захворала, – ответила Дениза. – Она велела сказать, чтобы ее не беспокоили.
– Ей бы очень хотелось, чтобы ее побеспокоили, да только не мы с тобой, – заметила Эжени.
– А доктор был? – нерешительно спросила Дениза.
– Вот в том-то и дело, что не был, – ответила Эжени, подмигнув.
– Перестань! – прервала ее с упреком Викторина. – И озорница же ты! Пожалела бы девочку! А ты ступай-ка спать, – сказала она Денизе.
– Нет, позволь мне тут побыть, – попросила девочка.
Викторина прижала ее к мягкой, теплой массе, колыхавшейся под синей кофтой.
– Что ж, побудь, – сказала она. – Уж Викторина-то твоя всегда при тебе останется.
Она дала ей каштанов, которые только что нажарила для мужа. Немного погодя он запел. Он знал песенку, которая очень нравилась Денизе.