Андре Асиман – Восемь белых ночей (страница 49)

Она сказала, ей нужно пройтись. Мне было нужно тоже. Выпив кофе, мы надели пальто, она завязала платок в обычный замысловатый узел, попрощалась со Светонио – он снова углубился в спортивную газету, – и мы вышли навстречу холодному закатному солнцу. Все в ней, да и во всем этом дне было совершенно необычным. Не платить за обед, помогать повару в его собственном ресторане, входить куда угодно и начинать там командовать – в дом, кухню, ресторан, жизнь, – все это порывами ветра пролетало через на первый взгляд обыденные дни. Это был не просто стиль Клары, но мир Клары, жизнь, которая казалась бескрайней, экстравагантной, праздничной до последнего дюйма и совсем не похожей на мою. И тем не менее вот они мы, два существа, которые, несмотря на все различия, вроде бы говорят на одном и том же языке, любят одни и те же вещи, ведут почти одинаковое существование. Как мы можем находиться в двух разных комнатах, тем более жить на расстоянии многих улиц и кварталов, когда предназначены к тому, чтобы делить один стул? Потом я подумал об Инки и мельком увидел его ад. Он тоже, видимо, считал, что они два одинаковых существа, и вот он теперь вынужден существовать с невыносимым доказательством того, что сходство, единство мыслей, ощущение неразделимости – всего лишь один из тех многочисленных экранов, которые одиночество проецирует на четыре стены нашей жизни.

Я сказал ей: вряд ли мы успеем сегодня в индийский ресторан.

– Почему? – спросила она.

Мы рассмеялись. Она прекрасно знала почему.

До 19:10 оставалось чуть более двух часов. Когда мы шли по Бродвею, она остановилась у лавки, торговавшей благовониями и амулетами, и спросила по-испански, на месте ли хозяйка. Девочка вряд ли старше четырнадцати сходила внутрь и кликнула мать – та вскоре появилась. «Вместе или врозь?» – спросила она. «Сами решайте», – ответила Клара гадалке. Женщина попросила меня дать ей ладонь, я это проделал неохотно – никогда в жизни ничего подобного не пробовал. Вряд ли это ощущение сильно отличалось от того, что испытываешь, входя в подозрительную студию татуажа или притон для курильщиков опиума, – несколько неприятное, а вдруг выйдешь другим человеком. Стоит попробовать, подумал я. Жирная женщина схватила мою левую ладонь одной рукой, а мизинцем другой начала указывать на вещи мне незаметные. У кого-то очень мне дорогого серьезные проблемы с ногами, нет, только с правой ногой. У брата – и несколько секунд спустя – нет, у кого-то из родителей. Серьезные проблемы с ногой, добавила она, подняв голову и глядя на меня в упор. Конец делу, поправилась она. Я отдернул руку, чтобы она ничего больше сказать не успела. Но линии у вас хорошие, добавила она, чтобы смягчить дурную новость. Попросила Кларину руку. Ведро полно, но ничего нигде не вижу. Это метафора? Потом она что-то прошептала Кларе на ухо. Клара вздернула плечи, выражая то ли равнодушие, то ли «без понятия». Мы вышли присмиревшими, расстроенными.

– И что тебе прошептала мадам Сосострис? – спросил я, как только мы покинули лавку гадалки.

– Тебе лучше не знать.

– Нечестно.

– Знать-то ты хочешь, но лучше не надо.

– Про Инки? – спросил я, памятуя, что после обеда все мои карты уже выложены на стол.

– Так я и сказала.

Клара объявила, что пойдет купит шоколадку. Пять часов.

У нас оставалось два часа, однако, странным образом, никто из нас не воспринимал их как время, которое придется убивать. Можно погулять, зайти в магазины, купить подарки, двигаться дальше, двигаться дальше – до какого момента, Клара, до завтра, до следующего года, до конца?

– Могу сделать чай, – сказала она.

Я не удержался:

– В смысле, зайти в кофейню, ворваться на кухню и притащить две кружки с липтоновскими пакетиками?

– Нет, у меня дома.

Пришлось сдержать внезапный всплеск мгновенной паники и экстаза. Часть души отказывалась подниматься наверх из страха перед тем, какие меня ждут искушения. Другая – из страха, что я не решусь вовсе.

Борис – если он вообще меня запомнил, – видимо, подозревал, что что-то такое случится. Она потопала ногами, пока он придерживал дверь; я сделал то же и поблагодарил его полусмущенным приветствием. Сам того не понимая, я здорово робел и пытался этого не показать.

Мы вошли в лифт. Именно здесь я когда-то увидел женщину в синем пальто.

Запахи и ощущения в лифте оказались другими. Пахло чем-то незнакомым. Полуденный запах странного нового места. Поначалу хотелось сделать вид, что я здесь впервые, что вечеринка уже началась и я вот-вот познакомлюсь с Кларой. Но я ничего не успел – мы оказались у двери.

Она ее отперла. Потом сняла пальто, размотала сложные узлы платка и проводила меня в гостиную, выходившую на Гудзон. Я будто вернулся на ту вечеринку, только все убрали и поставили на свои места – оно выглядело совсем иначе. Там, где сверху не было никаких перегородок, они появились, мебель передвинули, повесили другие картины, старше, Гудзон казался ближе, а когда я подошел к кромке большого окна, мне показалось, что и Риверсайд-драйв выглядит иначе, доступнее, чем та вздернутая над миром площадка, на которой меня посещали мысли о Гоголе, Византии и Монтевидео.

– Давай пальто.

Она взяла его, и меня почти растрогало – по большей части от неожиданности – то, как она с ним обращалась, будто, если она не проявит почтительности к моему дурацкому старому пальто, оно может сломаться или помяться. Это знак? Никаких знаков, твердил я себе.

– Давай, пошли на кухню. А потом покажу квартиру.

Спальню тоже покажет?

Кухню, как и всю квартиру, явно не ремонтировали десятилетиями. Она объяснила, что родители ее жили здесь до самого дня автомобильной аварии, а у нее с тех пор не нашлось ни духу, ни времени на какие-то переделки. Ведь придется ломать стены, возводить новые, вытаскивать проводку, отдавать целую кучу вещей. В доказательство своих слов она показала мне газовую конфорку и попросила ее зажечь.

– Не просто повернуть рычаг или нажать кнопку? – удивился я.

– Нет, с помощью вот этого, – пояснила она, доставая спичку из большого коробка.

– А эта штука свистит, когда закипает?

– Нет, поет.

Она показала на чайник ультрасовременного дизайна. Подарок. А вот серьезный ремонт отберет кучу времени. «Плюс я не уверена, что хочу что-то менять». Мне пришло в голову, что вся ее квартира залегла на дно.

Мы стояли в неосвещенной кухне и ждали, когда закипит вода.

– Печенья у меня нет. Вообще предложить нечего.

Девушка на вечной диете, подумал я.

Она стояла, сложив руки на груди, опираясь на кухонную столешницу, и выглядела – я уже замечал это в схожие моменты повисшего между нами молчания – слегка смущенной. Я гадал почему. Она всегда прибегает к резкому, отрывистому, взвинченному тону, когда хочет скрыть смущение, – это такая повадка? Или ей вообще свойственны резкость и взвинченность и порой к этому добавляется еще и смущение? Мне ее стало жалко, и именно поэтому, глядя, как закатный свет очерчивает ее фигуру, я сказал:

– Не хватает только мертвого фазана и помятого граната в чашке с синим ободком рядом с прозрачным графином аквавиты – и вот тебе «Девушка, опирающаяся на кухонную столешницу» голландского мастера.

– Нет, «Девушка, заваривающая чай в кухне, с мужчиной».

– Девушка, относящаяся с подозрением к мужчине в кухне.

– Девушка не знает, что думать.

– Девушка очень красива в кухне. Мужчина очень, очень счастлив.

– Девушка счастлив мужчина в кухне.

– Мужчина и девушка, говорящие глупости.

– Мужчина и девушка, насмотревшиеся фильмов Ромера.

Мы рассмеялись.

– Я ни с кем никогда не говорила так, как с тобой. Ты сейчас единственный, с кем мне смешно.

Добавить было нечего, кроме взгляда прямо в лицо.

Она открыла шкафчик, достала сахар. Я увидел внутри пару дюжин стальных ножей для мяса. Отец, пояснила она, любил в выходные готовить. Теперь все это увязано и засунуто на верхнюю полку. Ложка сахара мне, две ей. Я видел, что Кларе не по себе.

– Девушка поставит диск, который ей подарил мужчина, – порешила она. – А потом оба поедут во Францию.

Она имела в виду фильмы Ромера.

Я заметил, что свист чайника напоминает противовоздушную сирену времен Второй мировой. Она ответила, что не замечала, однако да, он действительно напоминает противовоздушную сирену.

Я спросил, есть ли у нее заварочный чайник, – чай я собирался приготовить, как в «Моей ночи у Мод». Она сказала – у нее только пакетики, хотя чайник наверняка где-то лежит, правда, скорее всего, очень старый и очень грязный.

Пакетики подойдут, сказал я, после чего налил кипятка в две кружки, на одной – название какого-то городка в Умбрии, на другой – магазинчика в Сохо.

– Пусть кружки нагреются, потом воду выльем.

– Ты сам-то знаешь, что делаешь?

– Без понятия. Но я положу по пакетику «эрл грея» в каждую чашку.

Запах чая поплыл по кухне.

Пойдем в гостиную, предложила она, забирая свою кружку и диск. Открыла шкаф, включила проигрыватель, и вот оно зазвучало – гимн из «Адажио» во всей его пронзительной, душераздирающей красоте. Люблю «эрл грей», сказал я. Она его тоже любит. «Настал черед очередного тайного агента».

Диван, новенький, стоял прямо напротив эркера, можно было пить чай и смотреть на Гудзон. Ну и вид, сказал я. Мне нравился чай, нравился Гудзон, нравился Бетховен, нравилась ромеровская сцена «Чай в середине дня». Снаружи лежал снег, не тронутый следами ног или шин – Клара когда-то каталась там с друзьями на санках после уроков.