Андре Асиман – Homo Irrealis (страница 28)

Стоял ноябрь 1972 года, я был весьма собою доволен. На душе слегка темнело всякий раз, когда я думал, как моя бывшая подруга едет в Мюнхен или во Франкфурт — или в какой там город Германии она отправлялась в очередные выходные. Но я знал, что себя надо побаловать, вот и купил себе несколько вещиц, по сути, не очень нужных, выкроил свободного времени среди всевозможных обязанностей, завел новых друзей, немного потратился, вновь выучился одиночеству. В тот год меня ждало много хорошего. Я знал, что поступлю в аспирантуру, хотя пока еще и не решил где. Ощущение неприкаянности, в котором я провел 1971 год, осталось позади. Кроме того, я познакомился с женщиной постарше, с которой можно было вести ромерианские разговоры, выявляя потайные складки и пусковые пружины человеческой души, особенно в вопросах любви. И никакой больше утомительной психотерапевтической болтовни, которую так часто приходилось терпеть в университетском кафетерии, когда та или иная девушка выбирала меня своим конфидентом и начинала плакаться по поводу своих отношений с милым дружком, когда мне нужно было совсем другое.

В тот первый раз в 1972 году я вышел из кинотеатра одновременно и отрезвленный, и завороженный. Опять передо мной был мужчина, который отказал женщине потому, что ему хватило честности понять: мужчина не обязан соглашаться только потому, что женщина перед ним разделась. Его маскулинность не подвергалась угрозе, не ставилась под вопрос. Он мог говорить откровенно, потому что ни одно его слово не могло нанести ему вред или ущерб.

Правда, он все-таки струсил и сбежал, не объяснившись с Хлоей и не попрощавшись, — ну что же, это просто другая сторона того, что он без всякого ехидства относится к той присущей персонажам Ромера искренности, которая вызывала во мне такую искренность и восхищение. Может оказаться, что знаменитые ромеровские отношения сами по себе — заблуждения, маска, вымысел, и завершаются они столь же случайно, как и начались. Фредерик ускользает, сбегает с лестницы в квартире у Хлои, хотя она, обнаженная, ждет его в постели; Жан-Луи рано утром покидает квартиру Мод, после того как она вышучивает его за отсутствие предприимчивости; Адриан уезжает в тот момент, когда Хайде уже почти готова стать его любовницей, а Жером из «Колена Клэр», отыскав идеальный субститут, уплывает на катере, получив то, что хотел. Их сексуальность не просто бесстрастна, она еще и почти бестелесна.

За легкостью, с которой эти люди прикасаются друг к другу и предлагают себя для секса, лежит — и меня это поразило — подспудная сложность, заложенная в секс. В каждом фильме чувствуется нежелание доводить дело до секса с той легкостью, с какой к нему явно ведет сюжет.

Отсюда возникает вопрос: каковы же на самом деле эти мужчины, с этой их совершенно состоявшейся личной и профессиональной жизнью? Может, они асексуальны? Или сексуальность в них на неопределенное время поставлена на паузу? Может, человеческие отношения — это простые формальности? В отношениях персонажей возникает мир, где важностью не обладает ничто — ни сердце, ни душа, ни эго и уж всяко не тело; в этом еще одна причина того, почему они говорят столь свободно и почему отказа не предчувствуют и не боятся. А если отказ и случается, он скатывается с них как с гуся вода, потому что в Восьмом округе Парижа, или в Анси, или в Клермон-Ферране страсти столь утонченны и эфемерны, что в них уже не осталось места для эго, гордости или того, что французы называют amour-propre. Amour-propre, эта черная овца психологии Ларошфуко, которая больше всего на свете любит прятать свои уловки, чтобы крепче держать нас в повиновении, — она есть здесь, но в скрытом виде. И, как прекрасно знал Ларошфуко, эго иногда позволяет нам увидеть проблеск своих собственных махинаций, но с одной целью: польстить тому, что мы ошибочно принимаем за свою способность разгадать его коварные планы. Именно поэтому мужчинам у Ромера незнакомы неуверенность и сомнения в себе; у них нет любовных и материальных тревог, все им достается с легкостью. И когда бывший одноклассник Фредерика, с которым он встречается по случаю, беспечно признается в том, что страдает синдромом полуденной тревоги (angoisse de l’après-midi) — которую, как он считает, скорее всего у него вызывает обед, Фредерик в ответ говорит, что сам он «держит тревогу в узде — если вообще это тревога, — занимаясь полезными делами». Как выясняется, обоим мужчинам удалось сохранить в неприкосновенности и свою маскулинную позу, и эго.

Через двадцать лет после того, как я в последний раз посмотрел этот фильм дома с экрана компьютера, ко мне на работу зашла девушка, с которой я когда-то встречался на последнем курсе университета.

— Я знала, что ты меня пошлешь, если я просто позвоню, но сказала себе, что хочу с тобой увидеться, — начала она, — вот и решила заглянуть к тебе в рабочее время. У тебя же сейчас рабочее время, да? — Я понял, что она успела позвонить моей секретарше и задать ей этот вопрос. — Можно сесть? — Она села. — И да, кстати, чтобы ты не переживал: мне ничего не нужно.

— А я разве сказал, что тебе чего-то нужно?

— Нет, но я знаю ход твоей мысли. В общем, никаких сюрпризов, и не жди торжественного появления тридцатилетнего увальня, который обратится к тебе: «Папочка!» Мне просто хотелось повидаться.

Я поразмыслил.

— Повидаться. — Я повторил ее слова с налетом намеренного недоверия, тем самым выигрывая время, чтобы понять, какую лучше принять позу. — Я тоже рад тебя видеть.

— Я про тебя думала, — сказала она.

— Я про тебя тоже. Случалось.

— Случалось нечасто, да?

Я виновато улыбнулся.

Тут мне пришло в голову, что сказать-то нечего. А вести беседу мне. Она рассказала, чем занималась все эти годы. Я рассказал про свою жизнь. Мне показалось, что занималась она одним — шлялась по Европе. Я же, похоже, создал у нее впечатление, что жизненный путь мой был прям и безошибочен. Я решил пригласить ее на обед куда-нибудь неподалеку от работы.

А потом в лифте я вдруг сообразил, что проживаю наяву фильм, который впервые пошел смотреть сразу после того, как она меня бросила в 1972 году. Я рассказал ей про «Любовь после полудня». Она вроде бы вспомнила этот фильм, но смутно. Я не стал распространяться. В первый момент мне хотелось сказать, что сходство между приходом Хлои и ее собственным, без предупреждения, ко мне на работу вроде как намекает на что-то лежащее за гранью синхронических связей, и то, что этот фильм я видел в 1972 году, меньше чем через месяц после ее отъезда в Германию, только усилило эффект эхо, как будто смысл, который я тогда ощутил в этом фильме, но не сумел сформулировать в словах, связан не столько с мужчинами и женщинами, не с желанием как таковым, а с утверждением, что в грядущие годы все еще повторится. Я взял ее руку и сказал, что очень рад ее появлению. Мы выпили кофе в небольшой кофейне, в этот час полупустой, мне это напомнило Францию, я ей об этом сказал, и нам стало очень хорошо, а потом до меня внезапно дошло.

Много лет назад я считал: зря я думаю, что фильмы Ромера — про мою жизнь. Не было у меня уверенности, что их нужно прочитывать в свете того, что я переживал в действительности. А тут я вдруг понял, что фильмы эти действительно про мою жизнь, но это скорее такой пустой бланк моей жизни, и бланк этот в должный срок предстоит заполнить событиями, которые когда-то могли казаться разрозненными, но напрочь перестали быть разрозненными в тот миг, когда я внес их в бланк, составленный Ромером. Мне захотелось вернуться к своему юному «я» и сказать ему: я всегда знал, что настанет день, когда она вернется, и в этот день я все ей расскажу — где я был все эти годы, что видел, делал, любил, как страдал — из-за нее и из-за других, — и то, в каком направлении пошла моя жизнь, во многом обусловлено тем ее бегством в Германию. Более того, мне хотелось бы, чтобы мое юное «я» присутствовало при нашем воссоединении, и, усадив его с нами рядом в маленьком кафе, я бы рассказал ему, что вот этот миг, встреча двух бывших любовников, которым так приятно оказаться рядом на несколько часов, без четкого понимания, что важнее, сейчас или тогда, — наверное, лучшее из того, что может предложить нам жизнь.

Ночные прогулки под солнцем

Необычайно солнечным утром в конце июня бродил я по улицам Санкт-Петербурга в поисках девятнадцатого столетия. Я давно уже мечтал побродить по этому городу. Именно этим, думал я, и положено заниматься в Санкт-Петербурге. Запираешь дверь, спускаешься вниз и, не успев оглянуться, уже блуждаешь по улицам и площадям, на которых никогда не думал оказаться. Путеводитель не поможет, карта тоже, потому что речь не о том, чтобы заблудиться, сойдя с маршрута, и испытать по этому поводу азарт, не о том, чтобы отыскать уголки совершенно неожиданные, но явно пригодные для твоей любви; хочется скользить вдоль улиц в нервозно-трепетном состоянии души, как это бывает с персонажами русских романов, в надежде, что некий внутренний компас поможет тебе найти верную дорогу в городе, который ты себе воображал еще со времен подросткового запойного чтения. Речь идет не о туризме, а о дежавю.

Часть души хочет посетить город Достоевского — такой, каким он был когда-то. Жара, сутолока, пыль. Хочется видеть, обонять, трогать здания в Столярном переулке, слышать гул Сенной площади, где лоточники, пьяницы и прочий подозрительный сброд и сегодня тут как тут, бывает, что даже толкаются, как и 150 лет назад. Хочется пройти по Невскому проспекту, главной артерии города, потому что он возникает почти в каждом русском романе. Хочется без посредников ощутить дух этой улицы, на одном конце которой когда-то жили бездомные бродяги, на другом — напыщенные щеголи, а между ними — разного рода мелкие бессчастные озлобленные мстительные чиновники, единственная задача которых — в те часы, когда они не кропали бессмысленные отчеты и не снимали с них бесконечные копии, — состояла в том, чтобы ворчать, сплетничать и злорадствовать над невзгодами друг друга. Это можно назвать палеопутешествием: поисками того, что находится под поверхностью, того, чего уже почти не осталось.