Андраш Беркеши – Венгерские повести (страница 77)

Видя интерес присутствующих и их нетерпение узнать больше, я пустился в подробности.

— Долго пришлось мне ломать голову над проблемой воды. Как абсорбирует воду живое существо? Какое отношение имеет химически чистая вода к жизни? Я шел по пути раздумий, мне понадобилось лишь несколько книг, не больше того. Следующей была проблема эмульсии. Может показаться смешным, но в исследованиях сыграл роль анекдотический эпизод. Я вспомнил, что в бытность мою студентом в Париже у меня как — то собрались мои товарищи, студенты и студентки, разговоры затянулись до позднего вечера, мы проголодались и отправились в кухню. Я отварил крутые яйца, был у меня зеленый салат, сыр, а одна из девушек с юга Франции затеяла приготовить майонез, но у нее ничего не получилось, составные части не амальгамировались, «отсекались». Она хотела еще раз попробовать, но один из товарищей остановил ее: «И не пытайся, у тебя, должно быть, менструация!» — существует такая примета. Девушка смутилась, расплакалась, направилась к двери, едва удалось удержать ее, а она твердила одно: «Какие глупости! Какие глупости!» Ее подруга позже сказала, что расстроилась она потому, что ей действительно в это время нездоровилось. В чем же здесь дело? Что это, глупость, суеверие или основанная на наблюдениях народная мудрость? Однажды я прочитал сообщение об археологических раскопках. В саркофаге лежал совершенно целый труп человека, похороненного две тысячи лет тому назад. Но это была лишь видимость. Его успели сфотографировать, но не прошло и двух минут, как он рассыпался в прах. В сообщении упоминалось и о других подобных случаях, такие же «чудеса» приводились в доказательство святости при канонизации святых. И мне пришла идея, была ли она плодом размышлений или это случайность, только я впервые обратился за помощью — до сих пор я ее искал в собственных мозговых извилинах и в собственной библиотеке — к учреждению дорогостоящему: в библиографический центр. (Отмечу, что это учреждение существует и помимо меня, с тем же персоналом и тем же бюджетом.) Оказалось, что подобные «чудеса» происходили с женщинами, и только с молодыми. Надо ли продолжать? Я пошел по следу. Я должен был воспроизвести с помощью химии биологический процесс, чтобы потом в ставшем химическим процессе найти самое малое и самое важное количество — окончательный катализатор.

— Вы забываете, коллега, — перебил меня Толстяк, — что, производя эти анализы, ваши сотрудники произвели вскрытие десяти тысяч животных.

— Их мясо не выбрасывалось, оно пошло в продажу, нам были нужны только их железы.

— А сколько сотен человек работало на вас, сколько безумно дорогих счетных машин куплено для института?..

— Не спорю, моя работа требовала расходов, но эти расходы не были безмерны. Мои опыты проводились не даром, но стоили они не больше той серии, которая была осуществлена четырьмя годами раньше. Я хочу еще кое — что сказать! Могу вот так сразу назвать дюжину болезней, нарушений сердечной и лимфатической деятельности, лечения которых мы до сих пор не знали или лечили их симптоматически. Вычтем из расходов на мои опыты те результаты, которые очень дешево могут достаться терапии и фармакологии, и окажется, что полученное добыто почти даром.

Снова взял слово Проф. Говорил он медленно, членораздельно, вперив в одну точку взгляд, улыбаясь и ритмически, словно певец на эстраде, покачивая головой. Люди, часто общающиеся с ним, знают, что это в нем признак ужасающей ярости, в такие минуты он способен убить или, рыдая, броситься на землю.

— Прежде всего, с вашего разрешения, я оставлю в стороне фармакологию и терапию! Практический смысл этих наук здесь был бы тем же самым, как если бы мы пытались перечислить, скажем, расходы по космическим исследованиям на счет оспариваемого многими принципа человеческого прогресса, утверждая, что они вовсе не так высоки. Добавлю еще, мой глубокоуважаемый коллега забывает, что в наши дни исследования идут по определенной линии. Мы живем уже не в веке случайных великих открытий. Логика такой линейности необязательно совпадает с логикой познания, мы должны строго придерживаться заданной программы, которая в отношении науки носит, я бы сказал, трансцендентный характер. Если мы будем рассматривать отдельные этапы в пределах этой линейности, то для всех станет очевидным…

Проф говорил долго, Толстяк усердно вторил ему. Мне стало жалко Профа, и я сам не знал, за что больше его жалею — за тщеславие или за то, что его защищает Толстяк? Дискуссию закончил я, как того хотел Проф, и с полным к нему уважением. Да, я пожалел его.

— Сознаюсь, что искал противоречий, как это делали софисты, а в действительности я полностью согласен с господином профессором. Мой случай лишь отдельный эпизод, не изменяющий сути дела. Закон безмерного повышения стоимости исследований правильный, и это могут подтвердить исключения, даже не одно, а целая дюжина.

Меня удивило не то, что он даже взглядом не поблагодарил меня за постланный у его ног ковер почета, удивили меня коллеги. На его стороне оказались и те, о ком я точно знаю, что не любят Профа. И никто не уловил в моих словах иронию. Великий человек, каким бы он ни был, остается великим. Так уж оно есть! Проф непоколебимо верит в свое величие и умеет внушить ту же веру другим. Хотелось бы мне узнать, в чем его секрет!

Саперы действительно выполнили работу мастерски. На бревенчатом накате в четыре ряда положены доски — мостик над заболоченным берегом в полметра вышины, протянувшийся далеко над водой от твердой суши, на которой может развернуться машина. С двух сторон мостика перила, а в самом конце расширенная площадка, в углу будка.

— Для рыболовной снасти, — гордо показал на нее майор, — и от дождя можно укрыться.

У кромки причала на воде большая саперная лодка со свернутым канатом и якорем на носу.

— Обо всем позаботились!

— Специалисты. Их сержант и сам заядлый рыболов.

К стенке будки прислонены два коротких весла и багор длиной в четыре метра. На стене висит выкрашенный в красный цвет огнетушитель и спасательный круг под ним.

— И правила безопасности соблюдены, — засмеялся майор. — Капитальная работа, доктор, не кое — как!

Мы молча постояли у причала, поддаваясь очарованию окружающей природы. Трудно передать словами это чувство тем, кто не знает и не любит общения с природой: теплый, сладковатый запах камышей щекочет обоняние, вокруг простирается таинственная глубь озера. Словно ветерок пронесся по поверхности воды — проплыла, спасаясь бегством, стайка мелких рыбешек, со дна от гниющих в иле остатков веток и травы всплывает пузырь и лопается с запахом газа, из — под камышей сверкают глаза лягушек. Но вот из камыша выплывает лысуха, лягушки мгновенно скрываются под водой, за матерью четыре птенца, маленькое семейство пересекает открытую воду и исчезает с противоположной стороны в зарослях. Камыш переливается всеми цветами радуги, красным от охры до кирпичного, зеленым от светлого весеннего до густого предосеннего, и рядом покрытые мхом гниющие черные корни. Но сейчас даже черный цвет кажется красным и лиловым, сумерки ложатся на горы, небо горит пожаром.

В глазах рябит от ярких красок заката и их отражения в воде, а с гор все ниже спускается лиловатый туман, протягиваясь к воде похожими на мрамор полосами.

Я трогаю майора за локоть, но и он улыбается; зачарованный зрелищем. Словно в дополнение к буйству красок мы замечаем, как в дальнем углу озера охотится выдра, а может быть, играет, или то и другое вместе? Из воды появляется умная собачья морда, животное делает несколько прыжков в разные стороны, и каждый из них непохож на прежний, как в трели соловья. Я мог бы любоваться часами, но не проходит и трех минут, как выдра скрывается. Откуда — то возникает стайка болотных куличков и исчезает в никуда, даже камыши не шелохнулись. Но их появление словно послужило сигналом к началу вечернего концерта: залились лягушки, птицы засвистели, затрещали, защелкали, запищали, гомон напомнил камыши. Но не прошло и минуты, замолкли все, одни лягушки продолжали свой концерт.

Я взял с собой кольцовку и приваду, опустил снасть в воду, даже не ждал долго, вытащил восемь подлещиков. Как раз что надо, лучшая приманка. Одной заботой меньше. Спускаюсь в лодку, ступаю мягко в резиновых сапогах, но лягушки тут же замолкают, напрасно снова и снова опускаю кивок — он пуст.

— Видите, майор, всегда так с металлическими лодками.

— Сержант это предвидел и завтра захватит с собой коврик из пенопласта по размеру лодки.

— А что, если я вас попрошу прикомандировать ко мне сержанта?

— Я сам хотел вас об этом просить. Но с одним условием.

— ?

— Чтоб вы и меня с собой брали.

Сумерки густеют, ночь опускается, окутывая нас черным занавесом темноты.

Продолжаю раздумывать о Профе. Он ученый, нет сомнения, но и в этой категории не выше среднего. Все это чувствуют, предполагают, но держат про себя. А когда старик чванливо разглагольствует, никто даже краешком рта не улыбнется. А если кто — то хочет польстить ему, сознательно польстить, то не проходит и полминуты, как льстец и сам убеждается в действенности своей лести. Старик воспринимает хвалебные гимны как нечто само собой разумеющееся.