Андраш Беркеши – Опасный водоворот (страница 8)

— Это, по-вашему, немного? — удивилась девушка.

— Знаете, сколько я считаю много? — улыбаясь, спросил Миркович и тотчас ответил: — Двадцать лет — вот это много!..

— И вы еще можете шутить? — недоумевала Эржи.

— У товарища Мирковича всегда хорошее настроение.

— Просидеть без вины почти семь лет! — ужаснулась девушка. — Я бы сошла с ума…

— Да, это было нелегко.

— Но скажите, в тюрьме ли сейчас те, кто посадил вас? — спросила девушка, резко вскинув руку и потирая пальцами лоб. — Когда я слышу такое, мне самой хочется взяться за оружие. И еще смеют говорить, что нельзя понять тех, кто восстал…

— Что такое? Уж не принадлежите ли и вы к контрреволюционерам? — Миркович с любопытством повернул голову.

— А что, по-вашему, все, кто сейчас сражается, контрреволюционеры? — вызывающе бросила девушка.

— Все до единого, — строго ответил мужчина.

— Я надеюсь, вы это несерьезно? Знаете, сколько среди них тех, кто поднял оружие именно против такой несправедливости?

— Боль обиды только нам давала право браться за оружие. Мы не просили, чтобы из-за нас хватали автоматы, а заодно свергали и народную власть.

— Вам мерещатся ужасы, товарищ! — стояла на своем девушка. — Неужели вы думаете, что среди восставших нет реабилитированных, нет коммунистов? Они не хотят свергать народную власть.

— Конечно, есть. Но это ничего не меняет. Те реабилитированные, которые с оружием в руках решили мстить за свои обиды, — мерзавцы. Интересно, почему так говорите вы? Как вы можете работать здесь и в то же время защищать восставших? Не кажется ли вам, что это по меньшей мере странно?..

— Товарищ не работает здесь, — спокойно вмешался Хидвеги. — Она пришла из Союза партизан. Причем мне кажется, что ее возмущение в какой-то степени правомерно.

— Правомерно? Почему? — спросил Миркович.

— Почему? — повторил вопрос майор. — В самом деле, странно: тот, кого невинно осудили, сражается в одном ряду с теми, кто заточил его в тюрьму. Людям это не понятно. Во всяком случае они с трудом могут поверить в это… Скажите, товарищ Миркович, можно спросить вас кое о чем?

— Пожалуйста.

— Вас били?

— Случалось.

— И вы не испытываете ненависти к тому, кто бил вас, ни в чем не виновного человека?

— На это не так уже легко ответить. Было время, когда я готов был задушить его. Позже, когда я глубже обдумал все, злость прошла. С годами взгляды человека меняются, и некоторое время спустя я уже рассуждал так: если он ударил меня, чтобы доказать свою власть или причинить мне боль, страдание, — значит, он подлец. Но если он верил, что поступает справедливо, если он был убежден в своей правоте, если он действительно видел во мне классового врага, тогда я не должен злиться на него.

— А я бы не могла простить, — сказала девушка. — Бить беззащитного человека — всегда подлость.

— Это звучит очень красиво, но тогда все обстояло гораздо сложнее. Как-нибудь я объясню вам, почему сложнее.

— Вы знаете, кто вас допрашивал? — неожиданно спросил Хидвеги.

— Его имя капитан Ковальчик, — ответил Миркович. — Неглупый парень. Семь лет… сейчас я бы и не узнал его, пожалуй.

Они замолчали. Хидвеги откинулся на спинку стула. Мысли его были где-то далеко-далеко. Он теребил в руке конец галстука.

Эржи смотрела на улицу, на мерцавшие в тумане причудливые блики фонарей. Ей казалось, что Миркович говорит не искренне. Не может быть, чтобы он не питал ненависти к тому, кто его мучил. Она обернулась к нему.

— Скажите, товарищ Миркович, а если бы сейчас вы встретились с тем самым Ковальчиком, или как там еще звали этого вашего следователя, что бы вы сделали?

— Я не думал об этом, — ответил Миркович. — Не люблю загадывать наперед. Человек никогда не знает заранее, как он поступит.

— Так вот, вы уже встретились с ним, — тихо произнес Хидвеги.

— Нет, нет, что вы, не встречался, — возразил тот. — Уже семь лет, как я его не видел.

— Он сидит здесь, рядом с вами, товарищ Миркович! — настаивал майор. — Перед вами сидит человек, который тогда ударил вас.

— Вы? Но ведь вас…

— Да, уже семь лет, как меня зовут Хидвеги.

Эржи от удивления не могла вымолвить ни слова. Ей казалось, что сейчас что-то должно произойти, и весьма значительное: рукопожатие, извинения, объяснения… Но ничего не произошло.

— В таком случае, товарищ Хидвеги, мы будем теперь сражаться вместе. Не так ли? — прервал гнетущее молчание Миркович.

— Правильно, — ответил майор.

Зазвонил телефон. Эржи подняла трубку.

— Алло… кого вам нужно?.. Он спит. Очень важно? Хорошо, я разбужу его… — и она неслышными шагами приблизилась к спящим.

— Бела, — негромко сказала она и принялась тормошить молодого человека.

— Что случилось? — произнес Бела Ваш, протирая заспанные глаза.

— Тебя спрашивают с завода…

Зевая и потягиваясь, Ваш поднялся с пола и подошел к телефону.

— Алло, Бела Ваш слушает, — сонным голосом сказал он.

— Что? Не понимаю… Говори громче! Что вам делать? Если нападут — стреляйте. Да… к утру привезут оружие… Алло… Роби, смотрите внимательнее, кому выдаете оружие. Нет… Да, по-моему, достаточно будет снять рубильники… Кабели рубить не нужно. Если будут изменения, я сообщу. Держитесь там… У нас здесь все в порядке. Привет, Роби, до свидания.

— Бр-бр… холодно. Эржи, ложись теперь ты, я подежурю. — Он еще раз потер глаза.

— Бела Ваш, — отрекомендовался он Мирковичу, подавая руку.

— Миркович, — представился тот.

— Товарища майора я уже знаю, — улыбнулся Бела. — А где подполковник Комор? Мне нужно поговорить с ним об оружии. С завода сняли охрану, а у товарищей нет оружия.

— Не знаю, сможем ли мы послать, — сказал Хидвеги. — У нас у самих мало.

— Вечером я уже договорился с товарищем подполковником. Военный завод не должен попасть в руки восставших.

— Товарищ Комор спит в четвертой комнате. Но не будите его сейчас. Он недавно лег. И мы тоже приляжем ненадолго, — сказал майор. — Что-то в сон клонит. Идемте, товарищ Миркович, или вы не хотите спать?

— Да, я иду.

Комнату проветривали уже в третий или четвертый раз, но дыму не убавлялось. Четверо мужчин, не докурив еще сигарету, прикуривали от нее другую. Спор продолжается уже третий час, но прийти к единому мнению до сих пор не удалось. А скоро рассвет.

Карой Чатаи раздраженно посмотрел в окно. Пальцами с длинными ногтями он отламывал тонкие щепочки от зажатой в руке спичечной коробки. Лицо у него нервно подергивалось, но взгляд был уверенным, спокойным. Рабочие завода точной механики, наверное, не узнали бы сейчас скромного, обходительного кладовщика. С каждым днем он становился все более энергичным, целеустремленным «революционным» руководителем, уверенно отдавал распоряжения, разъяснял, убеждал, спорил, требовал — словом, делал все, что необходимо было делать в данный момент. Чатаи входил в прежнюю роль. Он снова чувствовал себя крупным землевладельцем, депутатом оппозиции, обманывающим крестьян, ловким дипломатом, который всегда безошибочно определяет, каким тоном нужно сейчас разговаривать с людьми. И в сороковые годы он нашел свое место, примкнув к партии мелких сельских хозяев[9]. К тому же он искрение ненавидел немцев. Против них он был согласен сотрудничать даже с коммунистами.

В то время он и ему подобные рассчитывали, что страну оккупируют англичане и американцы. Но их надежды не оправдались. Еще меньше они были виноваты в том, что к власти пришли коммунисты. Зато теперь Чатаи и его сообщники будут осмотрительнее — сейчас все зависит от них. И как тут не раздражаться: открылись такие заманчивые перспективы, а кое-кто не хочет этого понять.

Молча взглянув на своих собеседников, Чатаи язвительно подумал: «Смелые «борцы за свободу». Сказать этим жалким трусам, что все это придумал не я, а люди поумнее, которые не могут прийти сюда и сами рассказать о своих замыслах? Нет, нельзя, я не имею полномочий. Лучше еще раз попытаться убедить их, может быть, удастся», — решил он.

— Выпьем, друзья — предложил Чатаи. — В бутылке еще немного осталось.

— Благодарю, я больше не буду пить, — отказался Фараго.

Доктор Варга, врач из больницы, налил себе рюмку.

— Пейте и вы. А ты, Хегедюш? В чем дело, ты не пьешь?

Тибор Хегедюш молча налил себе, хотя и в самом деле не любил пить. С нескрываемым отвращением он проглотил вино.

— Фараго, сколько у тебя людей? — спросил Чатаи, ставя рюмку на стол.

— Сорок пять, — ответил Фараго.