Андраш Беркеши – Опасный водоворот (страница 31)

— Правильный человек, — кивнул в знак согласия Кальман.

— А то вот еще случай… Есть у нас на заводе хороший человек — инженер Бокрош. Он, этот самый Бокрош, — замечательный инженер, но… верит в бога. Это, конечно, его личное дело. А с работой у него все в порядке. Допоздна пропадал на заводе — все молодежь учил. И хоть он человек набожный, а в политике нашу сторону держит: членом районного Совета мира был избран, в Отечественном фронте состоял. Накануне первомайского праздника один товарищ (болтун, брюзга, вечно всем недоволен, а работать не любит) решил позвать старика на первомайскую демонстрацию. Бокрош вежливо извинился и сказал, что пойти не сможет, потому как к нему из-за границы гость приехал, ученый. Ему, мол, от гостя уходить неудобно. А товарищ с кондачка обвинил Бокроша в недооценке международного рабочего движения и во всяких других грехах. Привел ему две — три цитаты, зазубренные на семинарских занятиях. Словом, пристал к инженеру, как банный лист, пока тот не потребовал оставить его в покое. Бокрош так обиделся, что на первомайскую демонстрацию не пошел уже принципиально. Ну, а тот решил ему припомнить это дело. На другой же день стал нашептывать но углам. И уже через месяц люди повсюду заговорили: «Бокрош организует на заводе какую-то религиозную секту… Тайные переговоры ведутся…» Раздули такое дело, что народная полиция начала следствие. Ну и знаете, как поступил Коцо?

— Как? Расскажите, — заинтересовался Кальман.

— За одну неделю распутал все дело. Вызвал к себе одного шептуна. Велел выкладывать все, что знает о Бокроше. Тот рассказал. Сообщил, от кого услышал. Затем Коцо вызвал другого. И так через неделю докопался до того, кто первым пустил сплетню. Ну и оказалось — вся эта история просто-напросто выдумана клеветником. Тут Коцо разозлился. Да и как было не разозлиться? Очень уж на беднягу Бокроша подействовала эта склока. Коцо решил внести на общем собрании предложение об исключении клеветника из партии. Но не тут-то было — у того, оказывается, старший брат в ЦК профсоюза…

— И чем же вся история кончилась? — нетерпеливо перебил Кальман.

— Чем? О таком собрании ты, сынок, наверное, и не слыхивал. Вылетел мерзавец из партии как пробка. На собрание позвали и беспартийного Бокроша. Очень растрогало инженера это приглашение. На таких собраниях ему бывать не приходилось. Честное слово, даже слезы выступили на глазах у старика. Еще бы, перед всеми честными людьми реабилитировали его, очистили от грязной сплетни.

— Ну, как я погляжу, ваш завод прямо маленький оазис в нашей пустыне несправедливости, — пришел к выводу Кальман.

Некоторое время оба молча размышляли. Наконец, Камараш спросил:

— Какое число у нас сегодня?

— Тридцатое октября.

— Вот видишь, теперь уж недолго осталось, — задумчиво произнес сварщик. — Неделя, как заводы стоят. Если дальше так будет — конец стране. Надо что-то предпринимать…

Кальман ничего не ответил. Он задумавшись смотрел вниз на улицу. В воротах завода сновали люди: одни приходили, другие уходили. Погода стояла холодная, хмурая. Накрапывал дождь. Изредка мимо завода в сторону Пешта проносились нагруженные продовольствием автомашины. Водители гнали их, как оглашенные. Затем по шоссе, тоже по направлению к столице, промчались грузовики с вооруженной молодежью. Лица у ребят возбужденные, восторженные. В руках все крепко сжимают оружие и бурно приветствуют прохожих.

«Сколько честных ребят среди них, — мысли Кальмана незаметно для него самого настроились на новый лад. — И какая дьявольская трагедия, что им по чьей-то воле придется столкнуться лицом к лицу с такими замечательными людьми, как Камараш и Коцо. А большинство этих ребят хотят того же, что и Коцо. И все-таки им приходится стрелять друг в друга. За их спинами прячутся грязные личности вроде Фараго и Моргуна…

Что же делать? Где выход? Правительство стремительно окатывается вправо. Это ясно всем. С улицы поступают вести одна беспокойнее другой. Утром один из товарищей своими глазами видел нилашистов с повязками на рукавах.

Другой рассказал, что на улицах Уйпешта террористы с белыми повязками на рукавах — члены какой-то роялистской организации — с оружием в руках охотятся за коммунистами. Разве можно считать нормальным, что коммунисты, искренне желающие исправить ошибки, но не собирающиеся отдавать врагу завоеваний социализма, засели на заводах, а улицы города оставили противнику?.. Вопрос о власти решается сейчас именно на улицах, и действовать нужно не только уговорами и агитацией, но и оружием. Правительство бессильно… Его засыпают все новыми и новыми требованиями, и оно без конца идет на уступки.

Выдвинутые двадцать третьего октября шестнадцать пунктов — давно пройденный этап. Некоторые из мятежников уже докатились до требований расторгнуть Варшавский договор. Этого коммунисты никогда не хотели. Нет, таких, как Фараго, нужно уничтожать. А это значит: нужно сражаться. Нужно создавать вооруженные группы и уничтожать бандитов…

И такие мысли рождаются в моей голове? — спохватился вдруг Кальман. — У меня, сражавшегося на стороне восставших с первого дня?! Да, да, именно я, преподаватель философии Аладар Кальман, боровшийся с оружием в руках против произвола, буду одновременно бороться и против контрреволюционеров, которые хотят погреть руки у костра восстания. Теперь нужно бороться против них!»

— Дядя Фери, — сказал он наконец, — увы, я должен проститься с вами…

— Что с тобой? Или нездоровится? — удивился сварщик.

— Пойду на улицу. Попробую собрать трезво мыслящих студентов, университетскую молодежь. Может быть, удастся…

— Поговори прежде с Коцо.

— Через десять минут смена. Хорошо, подожду.

Издалека донесся грохот орудий и треск пулеметов.

— Сколько времени? — спросил Камараш.

— Девять минут одиннадцатого.

— Снова где-то начался бой, — тихо сказал сварщик.

Около девяти часов утра подполковник Комор и секретарь парторганизации майор Фекете вернулись с заседания партбюро. Подполковник сразу вызвал к себе Хидвеги и Шимона. Пока посланные ходили за обоими офицерами, Комор и Фекете перекинулись несколькими словами.

Майор Фекете в свое время окончил Народный колледж, затем его, дипломированного инженера, партия направила на работу в органы госбезопасности. Фекете принадлежал к категории людей, которые никогда не теряют присутствия духа. В самых сложных переплетах он оставался веселым и жизнерадостным, вселяя в окружающих спокойствие и уверенность.

Майор озабоченно посматривал на Комора, который, по-видимому, обдумывал какой-то очень серьезный вопрос.

— О чем ты задумался? — повернувшись к Комору, спросил он. — Ты чем-то озабочен, друг?

Горестная усмешка скользнула по лицу подполковника.

— Да нет, просто так, — отмахнулся он. — Думаю, какая дьявольская штука — жизнь! Утром звонила жена. Говорит, соседи вот уже несколько дней открыто угрожают ей. Спрашивает, что делать. А что я могу посоветовать? Вот какие дела… Судьбы своей не предугадаешь… Все так меняется… Стоит сейчас кому-нибудь на улице показать в мою сторону и крикнуть: «Ребята, вон идет а́вош!» — чтобы меня без разговоров убили на месте. А если бы несколько недель назад партия послала меня не сюда, а на другую работу, толпа теперь носила, бы меня на руках как мученика и героя, стоило бы мне только показать справку, что я недавно освобожден из заключения!..

— Ты, наверное, проклинаешь тех, кто сунул тебя на работы в органы? — засмеялся Фекете.

— Честно говоря, ругаю. Потому что все мы в этом здании — смертники. Надеюсь, ты и сам это понимаешь? — спросил подполковник у Фекете.

— Да, дела у нас неважные, но и не такие уж безнадежные.

— Слушай, Золтан, — серьезно заговорил Комор, — положение во много раз хуже, чем мы думаем. Надо рассуждать трезво. Ты пойми: армия в руках предателей. Командующим «национальной гвардией» Имре Надь назначил Белу Кирая. Военный совет заодно с «национальной гвардией». Главари мятежников отлично понимают, что мы для них — главная опасность, и постараются уничтожить нас, чего бы это им ни стоило. Рядовой солдат в тонкостях политики разбирается плохо. Он получит приказ и будет его выполнять.

— Быстро же ты забыл о задачах, которые только что поставило перед нами партийное руководство, — заметил Фекете.

— Все это так, Золи, — ответил Комор, — но одного ты не учитываешь. Я имею в виду настроения наших сотрудников. Кто защитит наши семьи от самосуда уличной толпы? Имре Надь, который ведет переговоры с Дудашем? Или, может быть, военный совет, отдавший приказ о ликвидации работников госбезопасности? Представь себе: кто-то из наших ребят узнает, что толпа расправляется с его семьей. Не будет ничего удивительного, если он все бросит и поспешит туда, домой! Мы, Золтан, тоже люди, и в каждом из нас сочетаются порой и суровая жестокость дикого зверя, и нежность мирно воркующего голубя.

Фекете хотел ответить Комору, но осекся, увидев взволнованные лица Хидвеги и Шимона, вошедших в комнату.

— Что случилось, Карой? — спросил Комор.

— Люди требуют начать активные действия, — возбужденным голосом объяснил Хидвеги. — Они не хотят отсиживаться здесь и ждать, стока мятежники перережут их семьи.

— Да говори толком, что случилось? — перебил его Фекете.