Андерс Рослунд – Возмездие Эдварда Финнигана (страница 57)

Джон помнил разговоры с Черным Марвом. Поговорить бы с кем-нибудь о смерти, ему это было нужно, с кем-то, кто бы тоже знал точно когда.

Марв часто рассказывал об одном поселке.

Двести белых и один черный.

Теперь Джон это понимал. Он тоже всю свою жизнь провел в подобном захолустье. Подростком — среди газончиков Маркусвилла, больше десяти лет в коридорах восточного блока, шесть лет и два дня в стране под названием Швеция. Он знал, кто единственный негр в этом поселке. О, эта проклятая стенка, всегда окружавшая его, из-за нее он не мог ни до кого дотронуться, люди никогда его не примут.

Он раз даже постучал в стену Марва и подождал ответа. Такое знакомое ощущение, словно не было всех тех лет, что прошли с тех пор, как они в последний раз разговаривали друг с другом, прежде чем его увели.

Алиса Финниган вешала свою одежду на стуле у кровати, когда почувствовала, как чьи-то руки ласкают ее спину, они сзади обхватили ее за грудь и сжали так, как никто не сжимал уже много лет. Она почувствовала горячее дыхание мужа на своем затылке. И не смела повернуться, чтобы не совершить ошибки. Эдвард уже давно не приближался к ней. Даже не пытался, за исключением того дня, когда узнал, что Джон Мейер Фрай все еще жив и, значит, может быть убит. Тогда она оттолкнула мужа. Больше она так поступить не смеет. Она почувствовала его сильную эрекцию и повернулась. Щеки Эдварда раскраснелись, шея пылала, он так стиснул ее, что сделал больно, когда они ложились. В глазах его светилось почти счастье, и он двигался взад-вперед с силой, которой она уже от него не ожидала, с таким напором, он так хотел почувствовать себя внутри нее.

Алиса пыталась подавить отвращение, пронзившее ее, когда муж после всего лег рядом с ней и липкий член коснулся ее бедра.

Свен сидел на стуле в комнате Юнаса. Анита уже несколько часов как уснула в соседней комнате, а сын глубоко дышал в кроватке перед ним, — беззаботный детский сон. С тех пор как Свен расплакался на глазах у семьи, они несколько раз говорили с сыном о заключенном, которого Свен сопровождал, когда его выдворяли из страны и который теперь должен был умереть. Юнас живо интересовался часто появлявшимися в газетах и на телевидении новостями по этому делу. В школьных сочинениях на уроках шведского он писал о людях, которых ожидает смертная казнь, а на уроках рисования изображал людей в черных колпаках на лице, лежащих перед палачами — каталог самых причудливых способов казни, выполненный восьмилетним мальчиком.

Свен смотрел на сынишку, на маленькое тело, которое время от времени поворачивалось под одеялом, и на лохматых игрушечных зверьков у подушки. Наверное, это правильно — поговорить с сыном о жизни и смерти, сам-то он давно собирался сделать это. Но не так. Потому что детские размышления о смерти не должны начинаться с вопроса о праве государства отнимать жизнь.

Джона Мейера Фрая проинформировали, что циркуляр № 2949.22 дает каждому заключенному право выбрать способ, которым его казнят, и что Department of Rehabilitation and Correction штата Огайо заверяет: независимо от способа, которому Джон отдаст предпочтение, все будет проведено профессиональным, гуманным, заботливым и достойным способом.

Джон с горькой усмешкой попросил о расстрельной команде — чтобы разделаться поскорее, но начальник тюрьмы, сидевший перед ним, ожидая ответа, коротко разъяснил ему, что штат Огайо больше не расстреливает людей.

Тогда он попросил его повесить — шея переломится и не придется долго мучиться: чик — и все, вот только что жил, а потом раз — и умер, — но штат Огайо больше не вешает людей.

Ему оставался выбор между электрическим стулом или смертельной инъекцией.

Джону часто снились сны, и в ту ночь тоже.

Хелена Шварц стояла в холле большого дома Рубена Фрая в Маркусвилле. Она смотрела на спину своего свекра, тот весь сосредоточился на телефонном разговоре, который подходил к концу. Хелена слышала его ответ и поняла, что кто-то интересовался, как себя чувствует Джон и как они все чувствуют себя в ожидании неизбежного. Она не была уверена, кажется, это звонил тот пожилой полицейский из Стокгольма, судя по паре реплик Рубена, это так. Трудно было понять, события тогда развивались настолько стремительно. С тех пор как почти шесть недель назад она приехала сюда, Хелена и думать забыла и о нем, и о ком-либо еще. Все, что у нее осталось, было здесь.

— Мистер Гренс.

Значит, это был он.

— Чего он хотел?

— Ничего, думаю. Узнать, как мы тут, только и всего.

Хелена Шварц с восьми часов пыталась уложить сына. Теперь было уже половина десятого. Оскар, конечно, тоже догадывался, что происходит нечто важнее, чем сон, что его мама и дедушка волнуются и переживают, он понимал это и сам волновался и переживал.

Дольше притворяться было невозможно.

Хелена больше не таилась, не скрывала свои чувства, впервые с приезда в Огайо она заплакала на глазах у сына, пожалуй, он имеет право видеть ее слезы, ей, во всяком случае, уже было все равно.

Она сидела на диване в крупный цветочек в гостиной у Рубена и читала длинную, прекрасно написанную статью в «Цинциннати пост» о том, как двенадцать человек из специального подразделения для совершения казней в исправительном учреждении Южного Огайо весь последний месяц специально тренировались, готовясь привести в исполнение смертный приговор Джону Мейеру Фраю в 21.00 на следующий день. Непонятно, почему она вдруг стала читать это, ведь прежде она сознательно избегала любой подобной информации, но теперь словно сдалась, словно смирилась с тем, что Джон на самом деле умрет. В этом случае ей важно знать все — ради Джона, а может — для самой себя.

Самым сложным, по мнению журналиста, который сравнивал несколько казней и даже беседовал с теми, кто их исполнял, было попасть иглой в нужную вену. С того момента, когда в тысяча девятьсот восемьдесят втором году в Хантсвилле была проведена первая казнь смертельной инъекцией — цветного мужчины по имени Чарльз Брукс, — не раз случались осложнения, поскольку исполнители казни не могли найти хорошую вену. Журналист перечислял пример за примером, когда приговоренный к смерти лежал привязанный к койке, а поиск вены продолжался тридцать — сорок пять минут, и все это на глазах у ожидающих развязки свидетелей. В паре случаев приговоренные к смерти, из тех, кто долгое время прежде употреблял наркотики, предлагали сами указать подходящую вену. В других случаях казнь вообще приходилось приостанавливать, поскольку иглы обламывались и капельницы разбрызгивали препараты по всей камере и застекленной перегородке, за которой стояли зрители.

— Мама?

На Оскаре была синяя пижама — разноцветные крокодилы среди чего-то похожего на воду.

— Да?

— Я хочу пойти с тобой.

— Не в этот раз. Вечером я встречусь с папой одна.

— И я хочу.

— Завтра. Тогда и ты пойдешь.

Малыш притулился к ней, свернулся калачиком на диванной подушке. Хелена погладила его по щеке, по волосам. Телевизор показывал один из местных каналов, которые она так и не научилась различать. Стоявший перед толстой стеной маркусвиллской тюрьмы репортер взволнованно сообщал о том, что до третьей за этот год казни в Огайо осталось менее суток, рассказывал о побеге Джона Мейера Фрая и водворении его назад, о приговоре, который теперь наконец-то свершится. Потом короткий репортаж с пресс-конференции губернатора Огайо, который вдруг оборвался на незавершенном ответе, когда на сцену с криками выбежала группа противников смертной казни и вручила губернатору сотни писем протеста и длинные подписные листы.

Хелена Шварц слушала, но не была уверена, что понимает.

Что речь о ее муже. Что все это происходит на самом деле.

Когда показали интервью с католическим епископом, который осудил смертную казнь как пережиток варварства в современном обществе, она снова взглянула на своего сына: понимает ли он? Догадывается ли, что его папа должен умереть, что это именно о нем говорят совершенно незнакомые им люди?

Она еще несколько минут смотрела в молчании, потом встала, подняла сынишку, взяла его на руки, объяснила ему, что ей надо уходить, а он пусть спит, с ним побудет дедушка.

На улице было холодно, дул ветер и шел снег.

Хелена Шварц шла в тюрьму, ей предстояло в последний раз встретиться с мужем, в новой камере — двухчасовое свидание.

Она знала, что не принято приходить сюда так поздно, и была благодарна Вернону Эриксену за то, что он постарался устроить это свидание, но в то же время она ненавидела каждый свой шаг, ей хотелось повернуться, возвратиться домой, закрыть глаза и проснуться, лишь когда все будет позади.

Джон услышал их еще до того, как они прошли центральный пост охраны. Не потому, что они что-то сказали, и не из-за неприятного звяканья ключей. Просто в коридоре раздались шаги пяти человек, крепкие каблуки черных армейских ботинок стучали по замызганному бетону. Он лежал на койке головой к проходу и решетке и ждал, когда они остановятся у его камеры и когда откашляется Вернон Эриксен. Джон чувствовал, как тот собирается с духом, чтобы заговорить.

— Ты готов, Джон?

Он несколько минут продолжал лежать — свежевыкрашенный потолок, горящая лампа, запах, который он больше не мог проглатывать. Он встал и посмотрел на начальника охраны, которого уважал, и на четверых других, стоявших чуть поодаль, которых не знал.