Андерс Рослунд – Три секунды (страница 54)

Только смерть — или бегство от нее — меняют человека так быстро.

— У нас что, проблема, Хоффманн?

Заключенный, которого не удалось допросить, хотел выглядеть более собранным, чем был.

— Не знаю. А вы как думаете? Или вы мне мусорную корзину принесли вытряхнуть?

— По-моему, у нас все-таки проблема. И устроил ее ты. Проблему.

Мне приказали допустить адвоката в твое отделение.

— Ты потребовал добровольного изолятора. Ты отказался сказать почему. Ты его получил, свой добровольный изолятор.

Мне приказали не допустить, чтобы тебя допросили.

— Ну так… что у тебя за проблема?

— Я хочу в погреб.

— Куда?

— В строгач.

Я смотрю на тебя.

Вот ты сидишь, в одежде, которую мы тебе выдали.

Но я не понимаю, кто ты.

— Строгач? Уточни-ка… Хоффманн, уточни, ты о чем сейчас?

— О том, что я не хочу видеть других заключенных.

— Тебе угрожают?

— Никого не хочу видеть. Это все.

Хоффманн посмотрел в открытую дверь. Заключенные, свободно передвигавшиеся по коридору, могут привести вынесенный ему приговор в исполнение так же легко, как в любом другом отделении. Пит с «Войтеком» ушли от других, но не друг от друга.

— Все не так просто. Решение о строгаче, Хоффманн, принимает директор тюрьмы. Оно не зависит от пожеланий заключенного. Тебя поместили сюда по твоему требованию, в соответствии с восемнадцатым параграфом. Тут мы дали слабину. Но погреб, строгач, — это совершенно другие правила, совершенно другие обстоятельства. Ты не можешь требовать исполнения параграфа номер пятьдесят — он о помещении куда-либо не добровольно, а принудительно. Решение о принудительном помещении принимает тюремный инспектор твоего отделения. Или я.

Они ходят там, по коридору, и они знают. Он не проживет здесь и недели.

— Принудительное помещение?

— Да.

— И в каких случаях?

— Если ты опасен для других. Или для самого себя.

Из сомкнувшихся вокруг стен не убежать.

— Опасен?

— Да.

— Опасен… как это?

— Насилие. По отношению к тем, кто отбывает срок рядом с тобой. Или по отношению к нам, к кому-нибудь из персонала.

Они ждали его.

Они шептали: «stukach».

Пит придвинулся поближе к директору тюрьмы, внимательно глядя в лицо, перекошенное от боли — ударил он сильно.

Пит сидел на жестком бетонном полу посреди камеры. Ему случалось слышать о камерах под названием погреб, или медвежья клетка, или строгач, случалось слышать, как жестокие преступники ломались здесь за несколько дней — их, скорчившихся в позе эмбриона, увозили в больничное отделение, а кто-то просто тихо вешался на простыне, чтобы прекратить все это. Отсюда человеку бежать уже некуда — от жизни, от реальности тут не убежишь.

Пит сидел на полу, потому что стульев не было. Тяжеленная железная кровать и унитаз на цементном основании. Всё.

Он тогда крепко врезал директору тюрьмы прямо в лицо. По щеке, в глаз, по носу. Оскарссон свалился со стула, обливаясь кровью, но в сознании. Ворвались вертухаи, директор прикрыл лицо, ожидая еще ударов, но Хоффманн сам протянул надзирателям руки и ноги. Надзиратели унесли его вчетвером, каждый тянул за свой конец цепи, а в коридоре заключенные выстроились в ряд и смотрели.

Он уцелел после нападения. Он выжил в добровольном изоляторе. Он сумел попасть сюда, получить максимум защиты, какую только можно найти в закрытом учреждении, но корчился, как раньше, — я один, никто до сих пор ничего не знает. Пит лежал на жестком полу и мерз, потом потел, потом опять мерз. Он не встал с пола, даже когда надзиратель открыл квадратное окошечко в двери и спросил, не хочет ли Пит воспользоваться своим законным часом на свежем воздухе — ежедневным часом в клетке, формой похожей на кусок торта, синее небо над металлической сеткой. Хоффманн помотал головой, он не хотел выходить из камеры, не хотел выставлять себя на обозрение. Ни за что.

Леннарт Оскарссон закрыл за собой дверь отделения добровольной изоляции и медленно, ступенька за ступенькой, спустился в нижний этаж корпуса «С». Рука прижата к щеке, пальцы на горящей коже. Было больно, скула опухла, вкус крови пробился на язык и в глотку. Так будет с час, потом кожа вокруг глаза постепенно посинеет. Болело лицо, его придется долго лечить, но эта боль была ничто по сравнению с другой, той, которая шла изнутри. Всю свою профессиональную жизнь Оскарссон провел с людьми, которым не нашлось места в обществе, и гордился тем, что лучше других изучил человеческих подонков, это были его профессиональные знания — единственное, что, как он думал, еще чего-то стоило.

Этот удар он прозевал.

Не смог оценить отчаяния, предвидеть силу, догадаться, сколь силен страх Хоффманна.

Группа быстрого реагирования утащила этого черта туда, где ему самое место, пусть посидит подольше в самой мерзкой из мерзейших камер. К тому же после обеда Леннарт напишет отчет, и долгая отсидка станет еще дольше. Но мысли о возмездии не помогали. Оскарссон ощупал ноющую щеку. Все это ничего не меняло, и не утихало разочарование оттого, что он так ошибся в заключенном.

Железная кровать, цементный туалет. Не более того, хотя он ждал чего-то особенно страшного. Загаженные, некогда белые стены, никогда не крашенный потолок, ледяной пол. Хоффманн снова замахал руками, а потом жал на кнопку в камере достаточно долго, чтобы разозлить надзирателей. Какой-нибудь вертухай, которому это надоест, торопливо подойдет и велит заключенному, избившему директора тюрьмы, прекратить названивать, пока не пристегнули ремнями к койке на несколько дней.

Он опять замерз.

Они знали. Он доносчик, и ему вынесен смертный приговор. Должно быть, они и сюда проникли. Его гибель — только вопрос времени; его не защитит даже постоянно запертая дверь камеры. У «Войтека» были ресурсы. Если смерть уже начала свое движение, купить можно всех.

Квадратное окошечко располагалось выше центра двери. Когда его открывали, раздавался скрежет, потом щелчок.

Глаза смотрят не отрываясь.

— Что тебе?

Кто ты?

— Позвонить.

Вертухай?

— С какой стати я должен разрешать тебе звонить?

Или один из них?

— Я хочу позвонить в полицию.

Глаза приблизились, рассмеялись.

— Хочешь позвонить в полицию? Чтобы что? Сообщить, что ты только что избил директора тюрьмы? Мы тут работаем, и нам такое не особо нравится.

— Не твое собачье дело, почему мне надо позвонить. И ты это знаешь. И ты знаешь, что не имеешь права запрещать мне звонить в полицию.

Глаза замолчали. Окошечко закрылось. Шаги затихли.

Хоффманн поднялся с холодного пола и подбежал к кнопке на стене и жал, как ему показалось, минут пять.

Дверь распахнулась. Трое в синей форме. С вытаращенными глазами — теперь Хоффманн был уверен — вертухай. Возле него — еще один, такой же. За их спинами третий, знаки отличия показывали, что он из тюремных инспекторов, пожилой мужчина, лет шестидесяти.

Пожилой заговорил:

— Меня зовут Мартин Якобсон. Я здешний инспектор. Начальник отделения. В чем дело?

— Я попросил телефон. Позвонить в полицию. Это, черт, мое право.

Инспектор внимательно рассмотрел его — заключенного в робе, которая ему велика, потного, с трудом стоящего на месте, потом посмотрел на вертухая с вытаращенными глазами.

— Привези телефон.