Андерс Рослунд – Именинница (страница 54)
— Зофия, дети. Я хочу знать, где ты их прячешь.
— Зачем?
— Я могу их защитить, пока ты будешь в отъезде.
Хоффман давно взял за правило рассчитывать только на себя. Оставаться одиночкой, — пока обстоятельства не вынудили его довериться комиссару Эверту Гренсу.
Только не в этом вопросе.
— Нет.
— Нет?
— Я знаю, что между нами не должно быть недомолвок, Гренс. Но это оставь мне.
— Мы должны доверять друг другу, Хоффман, при всей нашей подозрительности.
— Во всем, кроме этого.
— Только при таком условии наше кратковременное сотрудничество будет успешным.
— Сожалею, но только после того, как узнаешь, кто из ваших продался.
Его взгляд ясно давал понять, что Хоффман не намерен и дальше спорить на эту тему. Опытный следователь, Гренс знал, как это бывает, когда заданный вопрос уводит гораздо дальше, чем ответ, на который рассчитываешь. И пока комиссар допивал последнюю за этот вечер чашку кофе, Пит Хоффман успел сбежать по лестнице и остановить на улице свободное такси. Через двенадцать минут он был в западном Сёдермальме, в ателье, где его уже ждала знакомая гримерша, — с улыбкой, в которой можно было утонуть.
— Спасибо, что смогли обернуться так быстро.
— Это же срочно, как всегда.
— Как всегда.
Она уже выкатила ростовое зеркало на середину комнаты. На этот раз встреча с самим собой не стала для Хоффмана таким потрясением, как несколько дней назад. Он начинал привыкать к этому обрюзгшему бухгалтеру.
— Куда едете, Пит? Меня больше волнуют погодные условия — температура, влажность и тому подобное.
— Жара, как и здесь. Хотя, я думаю, для тех мест это нормально.
— И мы оставляем все как есть? Отечные веки, кривой нос с большими ноздрями, обвисшие щеки, подбородок и живот?
— Да, все как есть.
Устраиваясь в кресле, Пит подумал о том, как ему хотелось бы избежать всего этого — липкой массы, которую сейчас размажут по лицу, и гипсовых полосок, которые так долго затвердевают. При помощи слепков, оставшихся с его прошлого посещения, гримерша успела подготовить детали новой маски. Части прежнего лица отлипли под воздействием смывающего средства, после чего мастер наклеила новые. Проверила веки — они держались так же прочно, как щеки и подбородок.
— Так вы проходите еще некоторое время. Ваш живот стал еще чуть больше, поэтому в пакете две новые рубашки. И еще баночка клея на всякий случай. Проверяйте все как можно чаще. Этого не должно случиться, но на жаре, тем более если будете активно двигаться…
Следующая поездка в такси завершилась на бензозаправке близ Хаммарбю. Именно там Хоффман попросил водителя его высадить, в полутора километрах от дома. Это расстояние он преодолевал осторожно, то и дело озираясь на предмет возможной слежки. И вот он стоял здесь, на другой стороне улицы, в двадцати пяти метрах от тех, чьими жизнями дорожил больше, чем своей собственной. И снова чувствовал подступавшую к сердцу ярость, — совсем как в тот вечер, когда обнаружил младшего сына играющим с ручной гранатой, — ярость, от которой его начинало трясти.
Именно она и заставила Пита достать телефон. Он должен был позвонить, но не Зофии, до которой мог бы добежать в два прыжка. Возможно, это и приглушило бы тоску на некоторое время, но потом сделало бы ее еще более невыносимой. Нет, лучше поговорить с тем, кто может их видеть.
— Так поздно, босс? Что-нибудь случилось?
— Я уезжаю на несколько дней… так, небольшая поездка. Хотел удостовериться, что у наших новых клиентов все в норме. Я имею в виду маму с тремя детьми.
Хоффман отступил на пару шагов в сторону, чтобы не попасться в глазок камеры. Энди не должен был его видеть, пусть даже в этом облике.
— Свет не горит. Спят, наверное.
— О… да… а в остальном ничего нового? Я просто подумал… ты ведь наверняка их видел. Как они выглядят? Один из мальчиков как будто вел себя беспокойно, ты говорил?
— Потом как будто успокоился. Я видел его только мельком, мальчики предпочитают держаться подальше от окон. А мама… вы не говорили с ней по поводу телефона?
— Телефона?
— Она приняла еще один вызов, я видел через окно. Какого черта, босс… как мы можем что-то гарантировать, если они не следуют нашим инструкциям? Я имею в виду…
— Это моя оплошность, Энди. Приношу свои извинения. Я забыл, но обязательно поговорю с ней. Думаю, поймет. Она производит впечатление неглупой женщины.
— И вы все еще не знаете, почему они здесь? Что с ними случилось?
— Не более того, что это как-то связано с ее мужем.
Завершив разговор, Пит Хоффман еще долго разглядывал окна и стену дома, разделявшую их с Зофией.
Скоро, совсем скоро…
Ошарашить, сбить с толку — испытанное средство мастеров допроса. Но проснуться в тюремной камере не вполне протрезвевшим, после шумного свадебного торжества, быть разбуженным с похмелья раздраженным приветствием полицейского Эверта Гренса, брошенным в четырехугольное окошко, — что может быть более неожиданным? Добавьте к этому охранников и замок, чей металлический скрежет словно распиливает мозг на две половины, а стопорные поршни острым мечом вонзаются в череп, напрочь парализуя любую мысль в самом зародыше. А потом еще этот полицейский врывается, грохоча стальной дверью, вместе с женщиной, организовавшей весь этот бедлам. После этого можно понять Душко Заравича, встретившего комиссара и его коллегу лежа на койке спиной к двери.
— Ты и я, — начал комиссар, — мы виделись семнадцать лет назад, когда я допрашивал тебя по делу об убийстве целой семьи. Понимаешь, о чем я, дьявол? И то, что я допрашивал твоих приятелей — Дейяна, Бранко и Эрмира, ты, конечно, тоже помнишь. А потом еще вашего работодателя, которого был вынужден отпустить по истечении семидесяти двух часов, чтобы он потом буквально у меня на глазах покинул страну, — поверь, такое не забывается. И тогда, Заравич, как ты тоже, конечно, помнишь, я поклялся вам и себе, что в жизни больше не пойду ни на что подобное. Я имею в виду, чтобы, поймав убийцу, отпустить его. И поэтому, если ты…
— Ты высказался?
Заравич оставался все в том же положении, спиной к полицейским. Гренс наклонился к его уху, зашипел:
— Я выскажусь только после того, как смогу задавать тебе вопросы, глядя в глаза.
Нависла пауза. В тесной камере не было ничего, кроме раковины, вмурованного в стену стола, табуретки и койки.
Несколько минут напряженного ожидания, и Заравич демонстративно медленно перевернулся на дру- гой бок.
— Говори, зачем пришел, и сматывайся.
— Смотаюсь, не беспокойся. Если, конечно, того захочу. В отличие от тебя, я могу входить и выходить отсюда, когда мне вздумается. Но сначала мы побеседуем немного. Ты, кажется, не слишком взволнован смертью своих коллег, которых перестреляли одного за другим?
— Взволнован? С какой стати?
— Уж больно быстро все произошло. Два мертвеца за одно утро, третий на следующее.
— От пуль же, не от старости. Так почему это должно меня заботить? Вот ты, комиссар, или кто ты там, сколько тебе лет?
— Трое убиты в течение суток. Между тем как четвертый как ни в чем не бывало пирует на свадьбе в белом смокинге и даже не думает об осторожности, после того как его приятели так неожиданно покинули этот мир.
— Послушай, ты! Человеку нашей профессии не дело трястись от страха.
— Да тебе, похоже, и в самом деле нечего бояться. Это ведь ты их всех перестрелял.
Душко Заравич рассмеялся. Без тени иронии или пренебрежения — от души.
— Так вот почему вы все это затеяли, чертовы копы. Ты думаешь, что это я бегаю по городу и срываю плохое настроение на своих несчастных братьях?
Эверт Гренс встретил взгляд, который мог означать что угодно.
— Мы полагаем, что некая преступная организация хочет закрепиться на нелегальном рынке оружия в Швеции и что ты устранил их возможных конкурентов. И тот, кто дал тебе это задание, находится в Албании.
— Ты серьезно? Что ты такое несешь?
— Я несу, что уже тогда, семнадцать лет назад, ты был замешан всерьез. Может, даже лично участвовал в той бойне по заданию того, кто любит называть себя Королем Золтаном. И что на сегодняшний день имеются десятки тысяч единиц оружия, общей стоимостью на миллиард евро, при помощи которого сам Король Золтан или кто-то помельче, вроде тебя, намеревается расстрелять десятки или даже сотни людей.
Тут Заравич снова расхохотался от души: