Андерс Рослунд – Именинница (страница 32)

— Сейчас я поднимаюсь в лифте в отдел уголовных расследований.

Он слышал, как она встала из постели, голос окреп.

— Чем ты там занимаешься, Эверт?

— Чем занимался всегда, еще до твоего рождения. Значит ли это, что я слишком стар или что ты молода, решай сама, Хермансон. Но я занимался и занимаюсь тем, что расследую убийства. В том числе и двойные, как сейчас.

— Я имела в виду другое, Эверт. Ты изменился с тех пор, как вернулся из той квартиры, где когда-то убили четырех человек. Ты стал… уж слишком беспокойный, что ли… Как будто тебя и в самом деле что-то сильно задело. И вообще, ты теперь какой-то скользкий, скрытный. Я разговаривала с Вильсоном, Эверт, потому что переживаю за тебя. Ты, как бы тебе это сказать… Вот и сегодня вечером… позвонил, разбудил меня, пригрозил, что применишь табельное оружие, попросил выслать патруль… Полчаса спустя — снова звонок. На этот раз патрульные. Они сказали, что произошло недоразумение. Что ты не держал под прицелом взломщика, а пил кофе со старым другом… Вот и сейчас, Эверт. Ты будишь меня вот уже третий раз за ночь ради того, что может потерпеть по крайней мере еще несколько часов, до утра точно. Я повторяю вопрос, Эверт, чем ты там занимаешься?

Двери лифта заело, когда он выходил наружу, за последнюю неделю такое случалось вот уже несколько раз. Когда же Гренс наконец выбрался из темноты в коридор, один только торговый автомат с бургерами и разными сладостями освещал его путь.

— Послушай, Хермансон…

— Да?

— Мне нужна документация. Все, что мы нарыли за день о Пейовиче и Стояновиче. Где я мог бы это найти?

Она задумалась.

— Где, Хермансон?

— С кем ты встречался сегодня ночью?

— Это не имеет никакого отношения к делу.

— С кем, Эверт?

— Старый приятель, я тебе о нем рассказывал.

— И ты принял его за взломщика? Брось, Эверт…

— Другой версии у меня для тебя нет.

Хермансон снова замолчала. Как будто не могла решить, стоит ли спорить с шефом, явно не настроенным пускаться в объяснения, которых она от него ждет, или лучше вернуться в постель?

— Часть в моем кабинете, — ответила она Гренсу. — На стуле, который стоит в углу возле окна, в пластиковой папке с буквами «П» и «С».

Кабинет Марианны Хермансон находился в паре дверей от торгового автомата и в четырех от кабинета самого Эверта Гренса. Элегантный стул с сиденьем и спинкой из прозрачного материала она купила на свои деньги, потому что стеснялась предлагать посетителям казенный. Папка и в самом деле лежала на нем, под прозрачной обложкой Гренс увидел черно-белую фотографию головы Пейовича с пулевым отверстием на виске крупным планом.

— Да, нашел. Где остальное?

— Еще одна должна быть у Свена. Если, конечно, он не взял ее почитать на ночь, с ним бывает и такое. Я видела ее на его столе за телефоном.

Свен Сундквист сидел в соседнем с Гренсом кабинете. За телефоном, как и говорила Хермансон, лежала папка, надписанная его размашистым почерком: «Торговцы оружием? Торпеда[5]».

— Есть. Где еще?

— Посмотри в комнате стажеров, Лукаса и Амелии, с которыми ты познакомился на Бреннчюркагатан. Я просила их собрать информацию о вчерашних жертвах. Молодые лучше ориентируются в Сети, чем мы с тобой или Свен.

— Не знал, что у них есть кабинет.

— У них его и не было, это я организовала. Раньше мы использовали эту комнату под архив, сразу за копировальным аппаратом.

Ясно. Это помещение опустело после того, как в подвале оборудовали общий архив.

— Мы помогли им прибраться, хозяйственный отдел дал два письменных стола. Очень неплохо получилось, как мне кажется. Не знаю только, как насчет норм охраны труда… помещение холодное, без окон, и вентиляции нет.

Большой гардероб — так назвал бы это Гренс.

На узких столах не было ничего, кроме еще двух пластиковых папок, неказистых с виду, зато с документацией. Комиссар подумал о молодых полицейских, начинающих профессиональный путь в этой холодной келье без окон. Символично в какой-то степени для человека, пускающегося в такое путешествие. Кто-то уходит, кто-то приходит. Кому из них предстоит обосноваться в кабинете Гренса?

И на его обратном пути Стокгольм жил своей обычной ночной жизнью, нисколько не заботясь о том, что будет утром. Эверт Гренс курсировал между прохожими, которые смеялись и распевали песни, переходя из одного кабака в другой.

Когда он вошел в квартиру, Пита Хоффмана на кухне не оказалось. Ночной гость сидел в библиотеке, в кресле Гренса с книгой в руках.

— Ничего не понимаю, Гренс. Я и не подозревал, что существуют такие квартиры. Сотни и сотни квадратных метров жилой площади, а сколько комнат? Ты и в самом деле живешь здесь? Это твоя квартира? Я имею в виду… комиссар полиции, откуда у тебя на это средства? И зачем? Что ты со всем этим делаешь? Вся моя семья свободно разместилась бы здесь, и мы бы не мешали друг другу. Да что там семья… весь мой род…

— Нас было двое, — ответил Гренс. — И должно было стать еще больше. Мы купили мебель… Тогда ведь были другие времена, люди выезжали из Стокгольма, а не съезжались сюда.

— Мы? Ты имеешь в виду свою жену?

— Анни.

— И вас должно было стать еще больше? Хочешь, сказать, она была…

— Да.

— Но это, насколько я понимаю… давняя история?

— Прошло тридцать пять лет. Потом она попала в аварию и в дом инвалидов.

И умерла всего десять лет тому назад.

Пит Хоффман откинулся на спинку потертого, но довольно удобного кресла. Он мог бы уснуть в таком положении.

— И ты хочешь сказать, Гренс, что тридцать лет с лишним бродишь по этим апартаментам один-одинешенек? Невеселая картина, прости. Иметь дом, который тебе даже не совсем дом, а так…

Хоффман смотрел на Гренса. Он не имел намерения обидеть комиссара, но видел, что именно так оно и получилось. Взгляд Гренса исполнился боли — той самой, в которой он прожил столько лет.

— Я не так часто здесь бываю, — ответил комиссар. — В кабинете полицейского участка мне комфортнее… гораздо комфортнее, я бы сказал.

— Теперь я начинаю понимать, почему ты остался здесь жить… в одиночестве.

А может, Гренс вовсе не обиделся? Хоффман внимательнее вгляделся в лицо собеседника, и то, что он принял за боль, на этот раз показалось скорее выражением благодарности. За то, что гость не только правильно истолковал его ситуацию и внутреннее состояние, но и нашел в себе мужество высказать свои догадки вслух.

— Видишь ли… я, конечно, думал и об этом…

— О чем?

— О переезде.

— И?

— Честно говоря, я просто плохо представлял себе это… Не знал толком, как…

В этот момент пожилой комиссар выглядел примерно как и его квартира — одиноким, опустошенным, чужим.

— …просто не представлял себе, как это бывает, когда люди оставляют свое жилище.

Мужчины смотрели друг на друга. Не так долго, но достаточно для того, чтобы Пит Хоффман еще глубже погрузился в прошлое Гренса, куда Гренс вообще мало кого пускал.

— Пойдем на кухню. Там как будто проще говорить о делах. Кроме того, если мы собираемся бодрствовать еще несколько часов, будет кстати дополнительная порция горячего кофе.

Следующий кофе оказался еще крепче, хотя Хоффман и был уверен, что такое невозможно. Кексы оставались все такими же твердыми. На столе разложили фотографии Дейяна Пейовича и Бранко Стояновича, живых и мертвых. Самые старые снимки были сделаны разведывательной полицией с большого расстояния. И вот последние — мужчины лежат на спине, в голове каждого по два пулевых отверствия.

Гренс воздерживался от комментариев, не желая навязывать Хоффману свою точку зрения. Молча пил кофе и ждал реакции собеседника.

— Я твой агент, а ты мой, так, Гренс?

— Именно так.

— И эти двое, насколько я понимаю, мое задание?

— Не совсем так. Тех, кого ты видишь на снимках, больше нет. Меня интересуют торговцы оружием, с которыми они были, по-видимому, связаны. То есть я хочу знать, кто убил этих двоих и зачем. Пока они не убили еще кого-нибудь.

Пит Хоффман положил перед собой фотографию, сделанную присевшим на корточки полицейским-разведчиком при помощи телекамеры. Площадь Сегреля в Стокгольме. Пейович и Стоянович беседуют друг с другом на фоне толпы у входа в метро.

— Это единственный снимок, где их застали вместе?