Андерс Рослунд – Именинница (страница 18)
Она уже говорила ему об этом.
О том, что Пит — некогда заправский лжец, который лгал ей изо дня в день так, что она ни о чем не подозревала, вдруг разучился это делать. И здесь Зофия была права. Ложь, как и любое другое дело, требует практики, иначе теряешь хватку. И у Пита все проходило гладко, но только пока ложь была частью его самого.
— Два человека следят за домом. Они профессионалы своего дела, поэтому ты их не видишь. Если что-то пойдет не так — немедленно звони мне.
— А дети… что мне им сказать…
— Я люблю тебя.
Он поцеловал жену в лоб, и больше она ни о чем не спрашивала.
Потом спустился по лестнице, да так, что не скрипнула ни одна ступенька. В прихожей не сбил ни одного пластмассового человечка.
Мобильник завибрировал уже на выходе, сигнализировав поступление третьего сообщения.
Итак, ему нужно уладить кое-какие дела.
В кармане брюк лежала смятая бумажка с кроссвордом. Точнее, с планом действий, который предполагал не просто бегство, но бегство с семьей. А значит, ко всему прочему, следовало позаботиться и о том, чтобы было куда бежать.
Пит Хоффман и раньше знал, что это срочно, но лишь теперь понял насколько.
Он завел машину, припаркованную возле ржавых ворот.
Зофия была на последнем месяце беременности, когда они переехали в этот дом.
Пит помнил, как она хихикала и как он сам прыскал и хихикал в ответ, когда они рука об руку входили в эти ворота. Собственный дом — большое дело. Оба чувствовали, что только теперь все начинается по-настоящему.
До утреннего часа пик и пробок оставалось несколько часов, и Пит без помех катил по Нюнесвеген в направлении центра столицы.
Он привык быть на шаг впереди противника — и вот теперь оказался на шаг позади.
Именно поэтому его временем располагали те, кто ему угрожал, и Пит должен был вернуться домой не позже, чем они объявятся снова. Оставаться там весь вечер и ночь. А если получится немного солгать — на этот раз он подготовится лучше, чем тогда, с Зофией, — то, возможно, и до следующего утра. То есть целые сутки. Но не более того. За это время нужно успеть все подготовить. И тогда Пит снова будет на шаг впереди этой безликой группировки, чьи длинные руки простираются до святая святых полицейского управления.
Сегодня он оделся как обычно и будет придерживаться привычного маршрута. Тот, кто наблюдает за ним перед компьютером, подключенным к камере, ничего не заподозрит.
И это первый пункт его плана — исчезнуть, чтобы измениться. Вряд ли его противники имеют доступ к камерам помимо офиса на Васагатан и особняка в Эншеде, но Пит решил минимизировать риск преследования. Поэтому он спустился в гараж под «Глобеном» и оставил мобильник, по которому должен был им отвечать, на пассажирском сиденье, а сам пересел в красную «Вольво», которая всегда стояла там на долгосрочной парковке. От «Глобена» Пит направился в гараж под площадью Медборгенплатсен, где сменил красную «Вольво» на синий «Фольксваген», а оттуда — в гараж под Осэгатан, где его ждал черный «Опель».
По Седерледен он выехал на мост Сентральбрун, а потом через туннель на Кюнгсгатан. Столица не успела пробудиться по-настоящему, поэтому Пит быстро миновал Стюреплан и Хюмлегорден и выехал на Вальхаллавеген, к больнице, которую королева другой эпохи окрестила «приютом Софии».
Доктор, мужчина за пятьдесят, который в другие дни работал совсем в другой больнице, уже поджидал в условленном месте — на краю парка Лилльянскуген, как можно дальше от главного входа. Мужчины обменялись рукопожатиями, — не без некоторой настороженности, поскольку видели друг друга впервые. Бок о бок по массивной каменной лестнице поднялись в отделение, называемое фониатрической клиникой в Эстермальме, где им предстояло провести наедине ближайшие несколько часов.
Просторный кабинет, куда доктор привел Пита, был разделен на две секции. В первой, меблированной под обычный офис, стоял стол со стулом и двумя выключенными компьютерами. Во второй, где бил в глаза холодный, яркий свет, оказалась маленькая операционная, со столом на колесиках и чем-то похожим на стоматологическое кресло.
Доктор включил один из компьютеров, установил на столе микрофон на штативе и выкатил из гардеробной еще один стул.
— Присаживайтесь, прошу. Для начала нам нужно хоть немного познакомиться.
Безымянные — это про них.
На белом докторском халате отсутствовал бейдж, у пациента не было больничной карты.
— Мне уже сообщили, что вы спешите и что готовы заплатить за срочность и анонимность.
Пит Хоффман запустил руку в карман брюк, где обычно носил «чертов мобильник», и вытащил увесистую пачку купюр.
— Пересчитайте.
— И не подумаю, — махнул рукой доктор. — Доверие — вот что нам нужно в первую очередь, если его между нами еще нет. Или как вы считаете?
Хоффман положил деньги на стол рядом с микрофоном.
Двести тысяч крон в изрядно потрепанных долларовых купюрах. Когда-то он носил их в сумке, которую взял с собой в адскую командировку к соленому морю, омывающему берега Северной Африки. Разумеется, эта пачка не была там единственной. Всей суммы его семье с головой хватило бы на много лет.
Но доктор медлил принимать деньги, и тогда Пит Хоффман перегнулся через стол и вложил пачку в его руку.
— Это то, за чем вы сюда пришли. Теперь я хочу получить то, за чем пришел я.
У доктора на носу были очки как будто совсем без дужек. Он был вынужден придержать их пальцем, когда помещал купюры в потертый портфель, прислоненный к блестящему столу на колесах.
— В таком случае я хотел бы услышать от вас несколько слов.
Доктор кивнул на микрофон. Это в него должен был говорить Хоффман.
— Каких слов?
— Любых. Мне нужно как минимум двадцать секунд.
Пит Хоффман склонился над микрофоном, а доктор кликнул на картинку на мониторе. Она выглядела как обычная сеточная диаграмма. Шкала в левом верхнем углу показывала громкость в децибелах, в нижнем — высоту голоса, в герцах.
— Говорите, что вздумается, — еще раз пояснил доктор. — Для меня важно только, как это звучит.
Пит Хоффман молчал. Наверное, со стороны это выглядело смешно, но в голову и в самом деле не шло ни единой фразы. Что, собственно, должен говорить человек, открестившийся от собственного прошлого, не желающий быть узнанным теми, кто может его услышать?
— Когда начнете, я буду записывать. Прошу…
— Фонетограмма.
Пит поднял глаза на доктора. Тот кивнул, призывая продолжать.
— Переезд. Лицо. Детонатор. Глушилка. Позиция. Криптокод. Фонетограмма. Переезд. Лицо…
Конец последнего слова Хоффман проглотил.
— Достаточно?
На мониторе проступил мерцающий узор. Это выглядело, как географическая карта, — множество точек, соединенных линией, ограничивающей территорию страны или остров в размеченном на квадраты море.
— Что вы такое говорите? Я выслушал множество начиток, поверьте, и не припомню ничего подобного.
— Это кроссворд, который я разгадывал сегодня утром. Вы же велели говорить, что вздумается.
— Я помню, — кивнул доктор, — но, к сожалению, этого недостаточно. Нужно, чтобы вы говорили нечто… более привычное, что ли. Лучше цельными предложениями, чтобы я мог уловить базовый тон. Можете, к примеру, рассказать мне какую-нибудь историю, описать свой дом, детей, если таковые есть. Что-нибудь повседневное, обычное.
И Пит Хоффман сделал это. Он провел доктора по дому, по которому начинал скучать, стоило переступить порог. Только изменил имена и переврал кое-какие факты.
— Отлично, отлично… — подбадривал доктор. — Значит, две дочери?
— Две дочери и новорожденный сын.
Очертания острова на мониторе менялись.
— Отлично, — подытожил доктор. — Теперь у нас есть с чем сравнивать. У вас очень низкий голос, и вы, конечно, это знаете. Это я на всякий случай предупреждаю. Некоторые пациенты не представляют, как звучит их голос со стороны, поэтому потом не видят изменений.
Хоффман кивнул. Он знал, что у него очень узнаваемый голос. Именно поэтому и пришел сюда — выбора просто-напросто не предоставлялось. Все нужно было менять — голос, внешность, движения… Все, что называется особыми приметами и позволяет распознать человека.
— То, что голос низкий, даже хорошо, — продолжал доктор. — Мы отрежем нижние тона, они исчезнут. Хочу напомнить еще раз, — на всякий случай, чтобы мы друг друга поняли, — изменения, которые мы хотим внести, состоят в переносе голосовой позиции по шкале вверх, и они необратимы. После того как я растяну голосовые связки и посильней их натяну, чтобы увеличить частоту колебаний, ваш голос изменится раз и навсегда. Это будет мужской голос, но более высокий. Обычно такие операции проводятся под наркозом.
У Пита Хоффмана не было времени на наркоз.
После недолгой, но жаркой дискуссии доктор без бейджика согласился на местную анестезию. И пациент, который на протяжении всей операции лежал на койке и пялился в потолок, оставался в полном сознании, когда ему вскрывали шею и сближали хрящи в гортани.
Следующая дискуссия проходила при помощи карандаша и бумаги, пока свежие надрезы зашивались и фиксировались медицинским скотчем. Доктор требовал, чтобы пациент лег на обследование после операции. Хоффман, на листе с больничным логотипом, возражал, что на это нет времени и он должен покинуть клинику как можно скорее.