Андерс Рослунд – Брат за брата (страница 77)

Рукой покрепче за горлышко, янтарная пенящаяся жидкость полилась ему на пальцы.

Всего один раз ударить Джона толстым донышком в висок – и снова я сам решаю, каким будет конец.

– Как во всех сказках. Счастливым. Ты возьмешь свои сумки, в которых, полагаю, содержатся сто три миллиона крон, и поедешь со мной в Крунуберг.

– Ты не остановил меня тогда. Не остановишь и сейчас. Ты здесь один, Джон. Если бы ты собирался арестовать меня, то захватил бы с собой небольшую армию легавых. Так что глубоко в душе ты уже принял решение.

– Верно, Сэм. Но у меня была надежда, что все кончится… достойно. Поэтому я пришел один. Чтобы дать тебе шанс сдаться. Если ты не сдашься сейчас – армия легавых будет ждать тебя по ту сторону Балтики, и тогда все кончится совсем не достойно.

– Так ты собрался донести? На меня? Опять?

– Если ты не оставишь мне выбора.

Сэм сделал шаг вперед, и пространство сжалось еще больше.

– Ты знаешь, братишка, что я уже зарезал одного члена нашей семьи, когда у меня не оставалось выбора. И зарежу кого угодно из родни, если у меня не будет выбора, и уложу его на кровать, как уложил тогда тело отца. А потом, когда я в Риге буду спускаться по трапу, уборщица найдет тебя вот на этих белых простынях всего в крови, как отца.

– Я точно знаю, что ты не убийца. И ты сам это знаешь.

Они долго смотрели друг на друга. Дорогая бутылка оттягивала руку Сэма, была гораздо тяжелее, чем зазубренный рыбный нож.

Он не мог убить из-за денег.

Так же, как он убил тогда – не ради себя.

– Я прикончил отца, иначе ты бы погиб, Джон. Зря ты приехал сюда. Так что отвернись-ка! Ты задолжал мне. Ты должен мне двадцать три года.

Только что Сэм сделал шаг, который сжал расстояние.

Теперь ближе подошел Джон.

– Ты ошибаешься, Сэм. Да, я позвонил тебе тогда. Но это было ужасно давно, и в те дни я боялся побоев. Боялся того, кто угрожает. Да, ты старше. И тяжелее меня на тридцать кило. И если ты пойдешь со мной, то потеряешь все. И все же ты меня ни черта не страшишь. Нож держал ты, не я. Ты сам выбрал взяться за нож. И тебе от этого никуда не деться.

– Именно об этом я и говорю, Джон! Ты сам позвонил мне тогда. И от этого тебе никуда не деться! Напомнить? Приезжай скорее, Сэмми, папа меня убьет, я больше не могу. Ну ты же должен помнить! Я приехал. Ради тебя. Воткнул, мать твою, этот нож двадцать семь раз – ради тебя. А потом, Джон – черт возьми, Джон! – ты… ты позвонил. В полицию. Я тебя спас, а ты позвонил легавым. Я не ошибся Джон! Ошибся – ты. Это ты мне должен! Вот и живи с этим, братишка.

Если кто-нибудь из них сделает еще шаг, они столкнутся.

И они застыли на месте.

И не отрываясь смотрели друг на друга.

Впервые за двадцать лет. Стояли настолько близко, что каждый чувствовал дыхание другого, следил за движениями глаз.

Пока по судну не прошло содрогание – от машинного отсека вверх, пока динамик не известил, что до отплытия осталось пятнадцать минут.

– Дай-ка.

Бронкс кивнул на бутылку, повисшую в руке Сэма. Сэм не шелохнулся, и Бронкс сам потянулся к ней, вынул из руки брата. Налил в оба бокала, так, что перелилось через край, протянул один Сэму.

Вкус желтых яблок и поджаренного хлеба, чуточка цитрусов, как и положено. Шампанское даже охладилось до правильных восьми градусов, но ни один из братьев этого не почувствовал.

Напиток разделили между собой чужаки с общими воспоминаниями, он стал прощанием с прошлым.

Плоскому телевизору не хватало звука, но это было неважно; он никогда еще не видел столько погонных метров сине-белого пластика в одном новостном выпуске, и ему вполне хватало немой картинки. Мелькание событий без голосов превращалось в удивительное слайд-шоу.

Иван улыбнулся: взвинченные полицейские в касках с визирами и с автоматами в руках бежали друг за другом, и длинная людская цепочка походила на хвост огромной крысы, забравшейся в туннель метро возле полицейского управления.

Как минимум пятнадцать, может, двадцать.

Какого хрена они делают под землей?

Заваруха, кажется, происходила наверху.

Телекамеры под разными углами показывали, как оцепили весь этот хренов Крунуберг, как выставили перед въездами шлагбаумы. Легавые в форме стерегут трепещущую на ветру пластиковую ленту, и квартал похож на большой пакет, в который никому нельзя заглядывать, пока не будет раскрыто преступление.

Кстати о преступлении. На преступление Ивану было глубочайше наплевать. И вовсе не обязательно непрерывно вещать о нем серьезным голосам репортеров, пробивавшимся из динамиков над узеньким баром «Дравы». А вот на черный кофе и сахарницу ему не наплевать. Но из кофемашины за кассой разливалась только вонь дубильной кислоты, а дно стеклянной колбы покрывал черный налет. Ни Даксо, ни его жена не сварили новых порций, а теперь и вовсе запропастились куда-то. Их не было за стойкой, и никто не мелькал в круглом окошке двери, ведущей на кухню, к разделочным столам и мойке.

Никого не было и в ресторане. Если не считать женщины, сидевшей за несколько столиков от него, в углу, где потемнее. Жидкие светлые пряди на макушке почти невидимы, но вместе образуют прическу, которая не совсем подходит к апельсиново-желтому лицу с сухими губами. Женщина каждый день сидела здесь, за одним и тем же столиком, и каждый день выпивала полный графин белого домашнего вина.

Иван хотел было спросить ее, не видела ли она хозяев, но тут же передумал. Одинокие люди в заведениях вроде «Дравы» ищут случая завести пьяную беседу, и от них потом не отделаться – мелют и мелют языком. Женщина была когда-то красива, это заметно. Она приложила все усилия, чтобы разрушить красоту. Но ее представление о себе осталось прежним, в собственных глазах она оставалась красавицей – так она улыбалась, так двигалась, не сознавая, что годы ежедневных возлияний уничтожили истинную и создали ложную картину, за которую, однако, так легко было держаться. Он тоже чуть не угодил в подобную ловушку, но потом принял решение, решение о переменах.

Гигантский телеэкран. Ожидая, лучше спокойно сосредоточиться на нем. Запакованный в пластик полицейский квартал в Кунгсхольмене сменился взорванным строением на Западном берегу Иордана. Какая адская чернота, и какое голубое небо в отдалении.

Иван не выдержал войны, которая длилась дольше, чем было лет его сыновьям, и в обход кассы направился на кухню, чтобы найти Даксо и его чертовы кофейные зерна. Но тут небо в телевизоре изменилось, стало свинцово-серым. Вместо Палестины на экране появился шведский низкорослый ельник, обрамлявший ухабистый проселок.

Ощущение удара по затылку. Снова.

Падение ледяного клинка измены. Снова.

И это касалось Лео. Снова.

Иван перегнулся через стойку, поискал пульт. Он узнал этот проселок, знал, что дорога кончается заброшенной усадьбой и сараем с большими воротами, снабженными ржавым висячим замком.

Голоса.

Теперь ему небходимо услышать, что говорят голоса.

Но продолговатая дощечка с разноцветными кнопками и странными значками была так же недосягаема, как кофе и Даксо. Ивану пришлось и дальше смотреть на немой экран. Сарай – который он узнал, как и проселок – горел. Горел! Желто-красный огонь пожрал деревянные стены и черным дымом лез дальше, к небу.

Там, внутри, Лео держит свои инструменты.

Чем занимаюсь? Планирую наше будущее. Ты сам говорил: если смог измениться я, сможешь измениться и ты.

Там, в грузовике, было то, что им требовалось, чтобы построить все заново. Отец и сын. Вместе.

Хорошо, что ты больше не сомневаешься. Потому что мне и правда нужна твоя помощь.

Теперь все сгорело дотла. Лео стоял рядом с ним, показывал обеими руками, указывал, объяснял.

Пламя.

Все поглотили желто-красные волны.

Телефон, как всегда, был во внутреннем кармане пиджака. Единственная связывающая их нить. Только между ними. Он нажал на кнопку быстрого набора, как учил его Лео, и подождал… нет сигнала. Ничего. Телефон Лео был выключен. Их линия разорвана.

Лео? Неужели твой младший брат был прав?

Ты меня используешь?

Иван зажмурился, пытаясь вспомнить. Что именно ответил Лео на его вопрос? Нет, не вспомнить. Или он просто не хочет вспоминать фразу, которая тогда прозвучала так убедительно?

Да. Именно это я и хочу сказать.

– Кофе?

На экране горело, все горело и горело.

– Кофе, хочешь кофе?

Все… все вранье, и все поглощает огонь. Большая, жирная, адова ложь. Все твои попытки, все твои успехи рано или поздно сгорят.

Вот так-то. Сгорят.

Станут волнами пламени.

Станут сажей.

Вот почему ты не заехал за мной. Я пришел вовремя – а ты не приехал.